Шурочка в ответ фыркнула:
– Ну, разговаривать – это не главное… А для жизни Аркадий Владимирович очень хорош! У него и в Смоленске вес есть – он себя хорошо на службе зарекомендовал. И имение – пусть не самое богатое, однако содержится в порядке. Плескачевский – прекрасный хозяин. А главное – он спокойный, приятный человек, подходящий для семейной жизни. – При этих словах она покосилась на Пыльцова. Тот сидел молча, а Пржевальский не мог успокоиться, настолько неправильным, невозможным казался ему этот предполагаемый союз.
– Ну, ладно, старик, допустим, судит практически… Но сама-то Мария Тимофеевна?! Неужели он ей не скучен?! – возразил он.
– Марья Тимофеевна! – Шурочка улыбнулась сочувственно, однако не без язвительности. Собственное замужество она считала неудачным, поэтому, при свойственной ей доброте, все же испытывала облегчение от чужих неудавшихся судеб. – Марья Тимофеевна – прекрасная девушка, но время для замужества давно упущено. Когда мать умерла, ей семнадцать лет было, а отец, переживая потерю жены, не занялся вовремя устройством судьбы дочери. Ну, и сама она, конечно, девушка непростая. К ней так просто не подступишься. Старшая-то успела еще при матери, а младшая так и засиделась. В нынешних обстоятельствах Плескачевский был бы для нее прекрасная партия. И отец, и, думаю, она сама это знают. Это очень хорошо получится, если он посватается.
Такой разговор случился уже после первого совместного посещения Петровского. Пыльцовы тогда подвозили Николая Михайловича в своей бричке и обсуждали проведенный в гостях вечер. С тех пор и осталось у Пржевальского чувство недоумения и даже некоторой неприязни к Плескачевскому. Марья Тимофеевна казалась ему неизмеримо выше потенциального жениха. Им не случалось оставаться наедине, в общих разговорах девушка высказывалась сдержанно, однако Пржевальского с его резкими, нетривиальными высказываниями, с его нелюбовью к городу и цивилизации, с его страстью к путешествиям и охоте, она понимала лучше, чем ее отец, не говоря уже о Плескачевском. Николай Михайлович часто видел в ее глазах живой интерес и сочувствие. Всякое ее слово, каждый взгляд он обдумывал потом по ночам. В конце концов он вынужден был признаться себе, что Мария не просто нравится ему, это чувство глубже. Его нелюбовь к Плескачевскому являлась естественным продолжением чувства к Марии.
Ему шел сорок восьмой год, неумолимо надвигалась старость. Поменять образ жизни теперь казалось глупостью. Он и в молодости не верил в возможность счастливого брака, с годами эта уверенность только укрепилась. Он был упрям и однолинеен, изменить образ мыслей ему было трудно. Но отказаться от вечеров у Петровских не мог, его туда тянуло. Однажды он все же сделал над собой усилие и не ходил в Петровское больше недели. Старался отвлечься охотой, пару раз даже с Кириллом сходили. Ксению он стал избегать. И она сама как-то… сторонилась его. Может, понимала что-то, она ведь чуткая была.
В тот день он вышел поохотиться один. Пошел в сторону Боровиков, а не заметил, как очутился возле Петровского! Ну, если так, нельзя было не зайти. Его встретила одна Мария Тимофеевна.
– Отец поехал к Наденьке, в Петербург, – сказала она. – На крестины – дочка родилась у Наденьки!
Она рассказывала несколько возбужденно, несвойственным ей веселым тоном – рождение племянницы и для нее было радостным событием.
– Это хорошо, что дочка! – говорила она. – У Нади ведь двое старших – мальчики. Андрею скоро десять, а Петеньке – семь. Вот будет теперь расти в семье и девочка!
– Да, дочка – это хорошо, – сказал он и затуманился: вспомнил свою Марфу. Ей скоро будет три года. Давно он ее не видел, надо бы сходить к Кириллу… Ах, как нескладно все у него в жизни!
– А что так долго к нам не приходили? – спрашивала между тем Мария. – Мы уже заскучали без ваших рассказов о пустынях да о горах…
– Да-да, и я соскучился по вашему дому… Вы ведь мне споете сегодня, Мария Тимофеевна? Как я хочу услышать ваше пение!
– Только сначала чаю попьем! Вон ведь вы – с охоты, с ружьем!
– Нет-нет, чай потом! Сначала спойте!
Близился вечер (он на охоту вышел после обеда), но ведь летом темнеет поздно. Как хорошо, что он сюда пришел! Он был наполнен предчувствием счастья. Он видел опять этот распахнутый рояль, это милое лицо, ставшее задумчивым и мечтательным, как только девушка села за рояль. Вот руки опустились на клавиши. Вот голос запел:
И тихо и светло – до сумерек далеко;
Как в дымке голубой и небо, и вода, —
Лишь облаков густых с заката до востока
Лениво тянется лиловая гряда.
Волшебные поляны возле озера Куку-нор привиделись ему… Поляны все в желтых цветах, и синий шелк воды, и небо в голубой дымке. Так хорошо, как сейчас, ему было только там. Он сидел на диване, откинувшись на спинку. Она пела для него, и никто ему не мешал наслаждаться пением и видом этого милого, полного страстной жизни, увлеченного музыкой лица.
Ночь будет страшная, и буря будет злая,
Сольются в мрак и гул и небо, и земля…
Что ждет его? Что он наделал со своей жизнью? Это было совершенно не важно. Что он будет делать дальше? Пойдет ли он в следующее путешествие? Он не знал, и это впервые в жизни не волновало его. Волновали только эти руки, клавиши под ними, да резко вздымающиеся одна за другой под открытой крышкой рояля струны.
И грустно я так засыпаю,
И в грезах неведомых сплю…
Люблю ли тебя – я не знаю,
Но кажется мне, что люблю!
На улице уже начинало темнеть, но, увлеченные музыкой, они не зажигали лампу. Горничная тоже не решалась прервать пение. Наконец она вошла, чтобы зажечь свечи. Мария в это время как раз закончила романс и сидела молча возле рояля.
– Спасибо, Катя! – сказала она. – Накрой нам, пожалуйста, стол для чая.
При свете лампы стало видно, что Пржевальский чрезвычайно взволнован. Он молча, едва ли не со слезами на глазах, поцеловал ей руку, а заговорил, когда перешли к чайному столику.
– Я многое видел, – сказал он, – встречал разных людей. Но мало кого мне так хотелось назвать другом, как вас! Считаете ли вы меня другом, Мария Тимофеевна?
Она не улыбнулась в ответ, а кивнула серьезно, даже печально:
– Да, я хотела бы быть вашим другом, Николай Михайлович. Но вы ведь мало кого к себе подпускаете, а женщин вообще никогда… Такие слухи о вас ходят.
– О нет, – взволнованно возразил Пржевальский. – Это не совсем так. Я очень высоко способен ценить и женщин – вас, например. Но таких примеров, – он смутился и запутался, – таких, как вы или моя матушка, мало я могу увидеть в жизни… Нет, я не о том говорю. Люди плохо друг друга понимают. – Он волновался все больше. – Позвольте привести сравнение. Люди – как кувшины. Вот они стоят рядом где-нибудь в чулане или в шкафу. Даже очень близко стоят. Они могут касаться друг друга. Могут издавать звуки и откликаться на них. Они могут разбить друг друга. Но проникнуть друг в друга они не могут. – Последнее предложение он произнес почти с отчаянием.
– Кувшины… – повторила Мария. – Нет, Николай Михайлович, вы не правы, – эти кувшины с душой! Душа соединяет. Души могут проникать через глину оболочки, и тогда люди понимают друг друга.
– Душу! Вот что я слышу в вашем пении: душу! – воскликнул Пржевальский. – Но много ли людей с душой? Не у каждого она есть! И не всегда она понятна! – Он задумался, помолчал немного и вдруг выпалил: – Нравится ли вам Плескачевский?!
Мария посмотрела на него внимательно, но без удивления.
– Аркадий Владимирович – прекрасный человек, – сказала она после паузы. – И он несомненный друг нашей семьи. Папа, Наденька очень ценят Аркадия Владимировича.
– А вы? – воскликнул Пржевальский с горечью. – А вы цените?!
Он плохо сознавал, что говорит: правила приличия, плотно сидящие в мозгу, отключились. Было одно открытое и безудержное стремление к правде. Такое иногда случалось с ним – в порыве чувства он мог перейти грани допустимого. Один раз он едва не застрелил заведшего группу в тупик проводника, в другой раз высек нагайкой ханского визиря. В обоих случаях правда была на его стороне, однако оказавшиеся свидетелями его нетривиального поведения пугались.
Мария Тимофеевна, однако, кажется, не испугалась. Она подняла голову и посмотрела ему в лицо ясным прямым взглядом.
– Вы спрашиваете о моем отношении к Аркадию Владимировичу на правах друга? Что ж, вы правильно поняли, я испытываю к вам самые искренние дружеские чувства и поэтому отвечу. Аркадий Владимирович сватался ко мне пять лет назад, и тогда я отказала. – Она помолчала несколько секунд, по-прежнему ясно глядя ему в глаза, потом продолжила: – Сейчас ситуация иная. Мне скоро тридцать. Наденька в моем возрасте имела уже двоих детей. Я давно не вижу в своем окружении никого, кто мог бы предложить мне замужество. Скажу правду: теперь я иногда сожалею о своем давнем отказе Аркадию Владимировичу.
