Недели через три после первого посещения Петровского охотились с Пыльцовым опять недалеко от тех мест, и Пыльцов спросил, ходил ли он после того к старику.
– Нет, – отвечал генерал, – все было недосуг. Да и не любитель я светского времяпровождения. Хотя семейство приятное, мне оба симпатичны: и отец, и дочь.
У Пыльцова в семье как раз был период примирения, ему хотелось его закрепить. А что, если сходить с женой в гости? Они давно у Петровских были, ей тогда понравилось, что они провели вечер «как люди». И вообще одной из основных ее претензий было то, что он, кроме охоты, ничего не желает – гостей они не зовут, сами ни к кому не ходят, – поэтому и она с ним «почти одичала».
– А давай сходим в Петровское в среду? – предложил он. – Неудобно ведь: они нас так искренне приглашали…
Пржевальский усмехнулся: ход мыслей младшего друга ему был ясен. Ну что ж, чего не сделаешь ради родственников… Да и приятный человек Петровский, почему не уважить старика?..
Так получилось, что в следующую среду они оказались в Петровском. Пыльцовы приехали из своего Отрадного на бричке – от них подальше было. А Пржевальский пешком пришел – он любил ходить, да тут и недалеко.
Когда он пришел, в гостиной уже присутствовало небольшое общество. Кроме хозяев и Пыльцовых, был еще один незнакомый мужчина: лет тридцати пяти на вид, худой, но с немного обрюзгшим лицом и, кажется, франт. Он был очень тщательно одет и, по-видимому, по последней моде – так Пржевальскому показалось.
– Аркадий Владимирович Плескачевский, коллежский советник, – представил его хозяин. – До недавних пор служил в Смоленске, а нынешней весной вышел в отставку и теперь, к нашей радости, поселился в своем имении – надеемся, теперь будет нас чаще навещать.
Плескачевский приятно улыбнулся:
– Рад познакомиться с выдающимся ученым. Наслышан о вас. Мы близкие соседи – мое имение это Старые Дворы.
– Да это совсем рядом! – заулыбался и Пржевальский. – Мы с Михаилом Александровичем часто там – вокруг Боровиков и Старых Дворов – охотимся. А вы не охотник?
– Нет, не охотник совсем. Не имею к этому пристрастия. Служил, а теперь думаю хозяйством заняться. Долг помещика – развивать хозяйство.
В дальнейшем Пржевальский заметил, что Аркадий Владимирович нередко так выражался – штампами.
– Мы тут как раз про овсы говорили – не уродились нынче овсы, – пояснил Пыльцов. И зная, что хозяйство не интересует Пржевальского совсем, добавил: – Но Мария Тимофеевна обещала нам сегодня спеть! Я сказал, что вы придете. Мария Тимофеевна, пора выполнять обещание.
– Да, конечно, я не отказываюсь, хотя и не уверена, что Николаю Михайловичу пение интересно… – хозяйка немного смущалась: она и впрямь сомневалась, сможет ли пение занять такого важного гостя – известного ученого, путешественника.
– Конечно, интересно! – с приличествующей случаю живостью откликнулся Пржевальский (он тоже почувствовал неловкость). – Я уж и знаю о вас, что поете хорошо – от соседей слышал!
Девушка села за рояль.
– Для замечательного путешественника я спою романс Чайковского на слова Алексея Толстого «Благословляю вас, леса!».
Голос у нее оказался звучный и мягкий. Песня не совсем подходила к такому нежному женскому голосу, но это скрашивалось необыкновенной искренностью исполнения. Мария Тимофеевна отдавалась пению полностью.
Свежий летний воздух наполнял комнату через открытое окно, и голос был сродни воздуху. Он переносил в зеленую траву за окном, в бескрайнюю природу, дарил ни с чем не сравнимое счастье:
Благословляю я свободу
И голубые небеса!
И посох мой благословляю,
И эту бедную суму,
И степь от края и до края,
И солнца свет, и ночи тьму.
Пржевальский почти задохнулся от неожиданного счастья. Он испытывал его редко, и только во время путешествий. Он почувствовал себя в бесконечной Джунгарской степи. Горизонт простирался на много верст. Солнце под мелкими барашковыми облаками клонилось к горизонту, но пока не достигло его. Степь в этом мягком, но все еще ярком освещении переливалась всеми оттенками зеленого, рыжего, коричневого, шевелилась мелкими волнами под ветром. И там, ближе к краю горизонта, дикие лошади, изящные и неуклюжие одновременно, чутко прислушивались к далекому движению человека, чуяли за много верст, узнавали его…
Она окончила петь и уронила руки на колени. Присутствующие смотрели на певицу с восхищением.
– Это было прекрасно, дорогая Мари! – воскликнула Александра Ивановна. – Чудесный голос, и как глубоко вы умеете проникнуть в суть романса.
Пржевальский не сразу пришел в себя, однако сделал над собой усилие, подошел и поцеловал все еще сидящей возле рояля девушке руку. Приличия требовали слов, и он сделал то, чего от него ждали.
– Благодарю вас, – сказал он. – Пение было столь прекрасно, что я вообразил себя в степи. А лучше степи ничего не бывает.
– Чудесно, как всегда, чудесно поет Мария Тимофеевна! – поддержал и Плескачевский.
За обедом, вспомнив прошлый свой визит, Пржевальский заговорил о Чехове:
– Марья Тимофеевна, «Степь» я прочитал! Да, это совсем не похоже на «Записки охотника». Но – вы знаете – пожалуй, природу и людей Чехов понимает не хуже Тургенева. Не ожидал! Раньше он казался мне более легковесным.
– Да уж, насчет людей он совсем не обольщается! На мой взгляд, в последнее время он стал писать слишком пессимистично. Где былая легкость и занимательность, которую мы так ценили?! – усмехнулся Плескачевский.
– Правдиво, – возразил Пржевальский. – Я в том же журнале еще одно его новое произведение прочел – «Скучная история». Это о том, что любой человек одинок. И семья совершенно не тот инструмент, который поможет человеку с душою и сердцем преодолеть одиночество. Люди обретают единство только в общении с природой. Она одна дает смысл и сближает людей. Вот в «Степи» да, Чехов близок к пониманию этого.
– И все же, позвольте заметить, глубокоуважаемый Николай Михайлович, цивилизованное человечество ничего не придумало лучше семьи, – возразил Плескачевский. – Хотя у меня еще нет опыта семейной жизни, я верю, что душевное тепло человек обретает исключительно в семье.
– И в цивилизованное человечество я не верю, – усмехнулся Пржевальский. – В цивилизованном обществе гадостей делается не меньше, чем среди дикарей. Правда, в большинстве они делаются по-тихому, из-за угла. Воровства в пустынях гораздо менее, чем в городах Европы.
Пыльцовы только усмехались, слыша эти речи. Уж они со взглядами Николая Михайловича были хорошо знакомы. Хозяин и Плескачевский поддерживали разговор с другой позиции, осторожно возражая знаменитому гостю. Марья Тимофеевна молчала. Лишь один раз, когда путешественник, сев на своего любимого конька, договорился до того, что счастливая семья невозможна вообще, она, улыбнувшись, поправила:
– Изредка все же бывают исключения. Я один пример такой семьи знаю. Семья моих родителей…
– Родители всегда исключение! – с готовностью согласился спорщик. – Моя матушка тоже была необыкновенная, святая женщина. Отца я, к сожалению, не помню. Но ведь это редкий, исключительный случай.
До дома Пржевальского подвезли Пыльцовы – им было по дороге.
Плешка и Дондок поджидали его.
– Что, Николай Михайлович, хорошо погуляли? – спросил Плешка.
– Хорошо. – Пржевальский кивнул и задумался.
– Помнишь, Плешка, как в Джунгарии мы впервые диких лошадей увидели? Их всего восемь было, я посчитал. Они нас услышали издалека и помчались по степи… потом остановились, лягаться между собой начали. Потом опять что-то им почудилось – и поскакали… Хвост назад, шея вытянута, как у настоящей лошади, грива короткая дыбом… Смешные такие… Необыкновенные, конечно.
– Помню, а как же… – кивнул Плешка. – Вы еще нам стрелять запретили.
И разговор прекратился – Пржевальский ушел к себе.
Глава 20. Побег
Коля проснулся от щекочущего шепота в ухе. Дядя Жора стоял на коленях возле его ящиков и шептал прямо в ухо: «Надо нам уходить, Коля. Тихо только, очень тихо вставай и пойдем. Главное, чтоб не проснулись они».
Дверь в пещеру была приоткрыта для воздуха. Оттуда тянуло сырой свежестью и шел слабый звездный свет. При этом мягком освещении Коля разглядел в глубине пещеры спящие фигуры Сучка и Гуся – они лежали в том углу, где находился «стол» с пустыми бутылками и остатками еды. Тихий храп доносился оттуда.
Дядя Жора взял Колю за руку и повел к дверному проему. Мальчик почти механически шел за ним, делая осторожные шаги.
