Людмила Бояджиева – Розовая мечта (страница 34)

— Про любовь? В смысле продажном или поэтическим?

— Хорошо бы во взаимосвязи, в диалектическом единстве: высокое и низкое, вечное и преходящее…

— У меня был один пациент… Самоубийца на почве неразделенной любви… Все классику цитировал.

— Старик, урод, шизик, наркоман?

— Нет. Вполне нормален, молод… Мы, правда, не встречались, но собеседник интересный. Учился на филфаке.

Глаза Никиты заинтересованно блеснули.

— А нельзя его поснимать? Ну, во время беседы с вами?

— По телефону?

— Нет, как бы здесь, в студии.

Я быстро прокрутила в уме варианты и пришла к отрицательному ответу.

— Думаю, он не согласится откровенничать на экране… Хотя, пристрастие к позерству у Юла есть.

— Юл? Это — юный ленинец?

— Это Юлий. Его родили в годы повального диссидентства и увлечения скрытыми аналогиями с римской историей.

Я обещала Никите в ближайшие дни связаться с пациентом. И лишь дома поняла, что не знаю ни его адреса, ни телефона. Собственно, проблема пустяковая, тем более, с возможностями Сергея.

Следующим вечером я в раздумье сидела у телефона с полными данными интересующего меня лица. Зачем мне это все? Почему я хочу вытащить в передачу незнакомого и даже не очень-то симпатичного мне парня — позера и слюнтяя? Возможно, протягиваю ему очередную «соломинку», чтобы отвлечь от навязчивой идеи, а может, сама цепляюсь за чужую беду, спасаясь от собственной? Ни то, ни другое. Я уже разделалась с навязчивыми воспоминаниями, а в серьезность трагедии Юлия не слишком верила. Хотя, как знать? Сейчас наберу его номер, и кто-нибудь скажет мне самое страшное…

Я тщетно звонила Юлию Викторовичу до глубокой ночи. Утром, набирая его номер, я была уже почти уверена, что мой пациент либо в тюрьме, либо в больнице.

— Алло? Не молчите, если уж разбудили… Алло?

Да, это был его голос. Но более уверенный и менее деликатный, чем я привыкла слышать.

— Простите, мне надо поговорить с Юлием Викторовичем.

— С кем имею честь?

— Владислава Георгиевна из «телефона доверия», — бодро доложила я и замолкла, прислушиваясь к тишине.

— Не понял. Это вы мне звоните?

— Да, мне дали ваш телефон в справочной.

— Ничего себе! Простите… Я так часто спросонья хватался за телефон и набирал ваш номер, а потом вешал трубку…

— Как вы себя чувствуете?

— Вашими молитвами. Продал квартиру, раздал долги. Взял кое-какую надомную работу. Сижу пишу. На хлеб хватает.

— Где же вы сейчас? Не понимаю, чей это телефон?

— Все вполне законно. Моя, то есть родительская трехкомнатная превратилась в однокомнатную. Приватизированную, с хорошей библиотекой, горячей водой и телефоном. Я — завидный жених.

— Девушки преследуют?

— Вы первая.

Я рассказала об идее передачи. О том, что сама не знаю, во что выльется импровизированное интервью на записи. Юлий помолчал.

— Значит, я вас заинтересовал как собеседник?

— Вы имеете ввиду психотерапевта или человека? Как специалиста, если честно, не очень. То, что вы здоровы, я поняла сразу.

— Выходит, моя история вызвала у вас чисто человеческое участие?

— Скорее так. Я очень сердобольная старушка. И люблю слушать сказки.

— В смысле? Вы не поверили «лавстори» с Лизой?

— Отчасти. Но это не должно всплывать в нашей беседе. Автор программы хотел бы услышать что-нибудь трогательное о превратностях большой любви. Особенно, от человека молодого — представителя «потерянного поколения». Так что, живописуйте, не стесняйтесь. Я постараюсь подыграть.

— Искушение блеснуть на экране очень велико. Даже в роли жалкого Пьеро-шизофреника с комплексом неполноценности.

— Скорее, с манией величия. Ведь ущербность и самовлюбленность — две стороны медали… Зачастую человек старательно выращивает в себе мнимые комплексы, чтобы иметь возможность всплакнуть над своей судьбой. А в случае чего не церемониться в средствах: ну что возьмешь с убогого?!

— Нелестная характеристика… Спасибо, что так долго возились со мной. Скучное дело — выслушивать откровения юродствующего болтуна.

— Лучше не продолжайте в этом духе… Я, действительно, благодарна вам за доверие и ещё за то, что не отомстили мне за первые сеансы, когда я вешала трубку. Ведь вы согласны появиться в телепередаче?

— Вам хорошо известно, что меня легко уговорить.

Мы договорились встретиться у проходной Останкино в два часа дня.

Никиту я узнала уже у подъезда. В куртке нараспашку и в вязаной шапке с огромным помпоном он махал руками, как зазывала на ярмарочном аттракционе. Густые хлопья мокрого снега напоминали рождественскую игрушку-бомбу из итальянского сериала.

— Славочка! Я вышел заранее, чтобы не пропустить. У нас небольшая накладка — оператора вызвали к главному. Я решил, что мы успеем сбегать в какашку и там за кофе все обговорить.

Я задумалась, расшифровывая услышанное название.

— Вы сомневаетесь, что ваш собеседник придет? — понял по-своему мою задумчивость Никита.

— Не совсем уверена. Он будет искать у проходной вас, поскольку хорошо знает по телеэкрану. А в этой шапке не каждый сумеет распознать…

— Да ну её к черту! — Никита сунул колпак с помпоном в карман. — Это подарок — от шотландских пастухов. А вас, как я понимаю, одевает лично Карден?

— Не следите за передачами своих коллег о моде. Это не в стиле Кардена, — я повернулась, демонстрируя классическую простоту тончайшей дубленки серебристого цвета, спускающейся почти до пят — то есть до толстых каблучков серых лаковых сапожек.

Длинные вещи ужасно неудобны в машине, но я постеснялась одевать один из моих шикарных меховых жакетов. Да и слишком уж прибедняться — до кожаной куртки или пальто — не хотелось. К тому же, дубленка с капюшоном, что в такую погоду как раз кстати.

— Выглядите классно. Больше подходите, правда, для передачи Шолохова или Троицкого, но будем считать, что и мне повезло — доктор-психолог с внешностью кинозвезды… Пойду, гляну у проходной, как его? Юлий Викторович? — Никита скрылся за стеклянной дверью, а я задрала голову возвышающаяся надо мной громада башни словно неслась куда-то навстречу снежному бурану.

— Знакомьтесь, Слава, это Юлий Вартанов. Его уже на проходной хотели арестовать. Он рвался ко мне в студию.

Мы застыли, с недоумением приглядываясь друг к другу.

— Я предлагаю, друзья, перекусить в Какашке. Хлебнем кофейку с пирожным. Собачья погода… — Почувствовав замешательство, Олег тараторил без умолку. — Видите ли, на той стороны проспекта жила-была во времена застоя общественная уборная. Ну, такая, типа сортир для М и Ж… Частная инициатива превратила это санитарно-гигиеническое учреждение в пункт общественного питания. И очень удачно. Пока у нас в Останкино с буфетами дело не наладилось, все сотрудники ТВ паслись в Какашке. Теперь уже ходим по привычке. Привязанность, ностальгические воспоминания и название, родившееся в народной фантазии, по душе пришлось.

Юлий оказался высоким блондином утонченно-скандинавского типа. Не викинг, а мечтательный северный принц. Он застенчиво сутулился, так, что длинные, влажные от снега пряди падали вдоль бледных худых щек. Без шапки и курточка кое-какая — джинса на «рыбьем меху». Но когда он вскидывал голову, поднимая глубокие, пристально глядящие синие глаза, первое, что приходило в голову, была мысль о неуместной в этом пространстве и времени утонченности. Такие лица теперь «не носят». Их можно увидеть на фотографиях прошлого века, запечатлевших представителей «вырождающейся аристократии». Я вообще не могла отделаться от впечатления, что говорила по телефону совсем с другим человеком. В этом молчаливом парне не было и тени развязности и гаерства, которыми он «блистал» в своих телефонных признаниях.

Никита тщетно пытался «раскрутить» нас на интересный диалог в кафе, затем в студии. Беседа не складывалась, особенно, под оком телекамеры. Видеть себя на экране монитора Юлию, со всей очевидностью, было неприятно. Он инстинктивно отворачивался в сторону, прятал лицо в ладонях, то есть вел себя как нежелающий попадать в объектив преступник.

Кроме нескольких официальных фраз, произнесенных мной по поводу психологического здоровья жителей Москвы и деятельности нашей службы, Никите удалось вытащить у пострадавшего короткую благодарность в адрес психологов, помогших ему преодолеть душевный кризис.

— Не слишком интересный вышел сюжет. — Виновато признался Юлий, спускаясь вместе со мной к выходу. — А нам ничего не заплатят за съемки?

— Похоже, ваше красноречие вдохновляет бритва или взведенный курок. Допинг опасности… Я на машине, вас подвезти? Платить за оказанную нам телевизионную любезность должны были бы мы.

Он проводил меня на стоянку и слегка ухмыльнулся, когда я открыла дверцу «Вольво».

— А вы неплохо зарабатываете на милосердии. Понятно, что гонорары от телекомпании вас явно не волнуют.

— Муж купил подержанную машину. Это далеко не последняя модель, — почему-то оправдывалась я, стоя у автомобиля.

Снег стал мелким и сухим, словно кто-то усердно сыпал с башни бертолетову соль. В фиолетовой мгле, пронизанной светом стерегущих стоянку фонарей, мой собеседник выглядел пришельцем из какого-то другого измерения. Я вспомнила его слова о голубых жилках на запястьях и только теперь поверила в то, что он не врал. Просто старался выглядеть циничней и сильнее, чем был на самом деле. И держался за свою наигранную браваду, как за спасательный круг.