Людмила Бояджиева – Лабиринты надежд (страница 23)

Взяв напрокат в Мюнхене приличный BMW и проследив маршрут по карте, Сид двинулся в путь. Чудак этот Арчи! Выслушав рассказ Сида о встрече с Анжелой, он и не подумал отступать. Лишь чертыхнулся, принял лишнюю порцию «бурбона» и вздохнул:

— Придется слетать в Германию, парень. У тебя ведь там была дама сердца?

— Грета? Фу… Я и думать о ней забыл. Кроме того, Гамбург на севере, а Мюнхен — на юге. Вряд ли мне угрожает встреча с этой особой.

— На всякий случай поглядывай на книжные прилавки. Возможно, милая дама уже толкнула твой роман под своим именем.

— Я его сжег и уничтожил дискету.

— Но компьютер же ты явно не почистил. — Арчи издевался.

Сид не нашел нужным обсуждать неприятную тему. Идея путешествия в Германию за чужой счет его вполне устраивала. И уж если Гудвин так швыряет деньги на поиски пленки, значит, верит в свой клад. А если здесь имеет место оригинальное помешательство, то Сидней Кларк в нем никак не повинен.

У ворот с внушительной вывеской: «Поместье Флоренштайн. Частное владение» имелась и каменная плита с выбитыми цифрами, как в музее. Миновав ворота, Сид выехал на асфальтированную дорогу, вьющуюся среди рощиц и полей. В лучах солнца ярко блестели скошенные крыши стеклянных теплиц, в белом цвету стояли заросли черемухи и, наверно, диких яблонь. А листва сияла такой яркой, почти прозрачной зеленью, что не запеть было нельзя. Сид промурлыкал несколько строк своего любимого блюза: «Я все равно буду жить, хоть умирал трижды. Я буду улыбаться тебе назло. Робкий, потерянный, маленький — я стану великаном…» Блюз не шел под ритм движения автомобиля, плавно обтекающего петлистые повороты. И тогда он вспомнил другую песню, написанную для Эмили в период расцвета чувств, рисования её портретов, взаимных клятв и обещаний. «Не изменяйся, будь самой собой. Ты можешь быть собой, пока живешь. Когда же смерть разрушит образ твой, пусть будет кто-то на тебя похож». Слова Сид позаимствовал у Шекспира, музыку сочинил сам. Вполне веселенькая мелодия. Отбивал левой ладонью ритм, Сид изо всех сил стараясь подальше отодвинуть воспоминания, избавиться от них, навсегда растворить в прошлом. Это было нелегко — петь о ней и не вспоминать. Сид решил продержаться до первого поворота. И продержался!

Выехав из-за кленовой рощицы — прозрачно-зеленой, полной весеннего пряного духа, он увидел замок. Четырехэтажный дом с башенками по углам, высокими окнами и множеством лепных украшений стоял на холме, окруженный огромными деревьями, а за ними синела гладь озера.

— Понятно! Вот он, где клад зарыт! Эх, бедный Арчи… — Сид мысленно прикинул стоимость поместья и вздохнул — золотые слитки явно пригодились расторопной болгарке.

Затем он увидел пятерых наездников, скачущих через луг. Один из них смахивал на женщину, а двое — на бедуинов в развевающихся платках. Они неслись к реке, бегущей за холмом, вдруг осадили коней, столпились и вновь продолжили скачку. Лишь один вороной конь, отливающий медным блеском, отделившись от остальных, понесся к шоссе. Скоро Сид различил фигурку наездницы и развевающуюся гриву её черных волос. Сделав вираж под самым носом «BMW», так, что конь заржал, взвившись на дыбы, всадница ускакала в сторону замка. Да, здесь проводили время совсем неплохо.

Сид мельком глянул на себя в зеркальце над стеклом. Он тщательно побрился и даже надел легкий летний костюм с галстуком — ненавистнейшая форма одежды. Официальный визит, хоть и в два часа пополудни, требовал соблюдения формальностей. Арчи написал женщине, которой он предлагал руку и сердце, всего несколько слов и упаковал в красивую коробочку сувенир отполированный спил дерева с выжженным пейзажем — пальма на берегу моря. И надпись по-русски: Крым, 1972 год. Он уверял, что сберег деревяшку с тех самых пор. Старикан явно любил красиво приврать. Вот и сейчас вовсе неизвестно, сколь благосклонно отнесется к бывшему поклоннику графиня. По данным Гудвина, она имеет взрослую дочь. «Не от меня», — категорично добавил он. Любопытно все же, трахнул ли Арчи Королеву красоты, и сколь приятным остался в её воспоминаниях сей факт?

Сид подъехал к центральному подъезду замка, вышел из автомобиля и огляделся.

— Вы нелюбезны, мистер Гудвин! — прозвучал за спиной насмешливый голос. — Едва не задавили меня на дороге, а теперь сделали вид, что не заметили! — Бурно дыша, перед ним стояла та самая всадница: замшевые рыжие бриджи, белая рубаха, связанный алым шарфом на макушке хвост, темный румянец на крепких, изящно очерченных скулах, полуоткрытые пухлые губы… Красотка, и прекрасно знает это.

— Я бы не посмел задавить вас. И тем более — не заметить. Это невозможно, — серьезно заявил Сид. И представился: — Сидней Кларк. По отцу — Гудвин. Дело в том…

— Ах, мне вовсе нет дела, с кем заключала брак ваша мама. А моя просила встретить вас и проводить в салон. Софи, — сказала она, уже поднимаясь по широкой лестнице. Миновав вестибюль, Сид пронесся вслед за девушкой по анфиладе музейных залов с обилием бронзы зеркал и хрусталя.

— Ма! Я доставила гостя. — Сделав шутливый книксен, Софи направилась к двери. — А теперь, простите. Я вынуждена вас оставить. — Она исчезла.

— Присаживайтесь. Хотите что-нибудь выпить? — Стройная темноволосая женщина, как две капли воды похожая на другую, только что убежавшую, сделала плавный царственный жест. Жест очерчивал кресла, диваны возле кофейного столика и бар с вереницей хрустальных графинов, фужеров, рюмок.

— Спасибо. Я позавтракал в отеле яичницей с беконом и теперь страдаю от жажды.

— Хотите мой фирменный коктейль? Вы не против «кампари»?

— Из ваших рук, графиня, я принял бы даже яд.

Они рассмеялись. Сид с облегчением опустился в удобное кресло. Арчи не ошибся: Снежина была и осталась милейшей женщиной.

— Вы не пробовали играть на сцене? — Поставив на столик бокалы для себя и гостя, графиня села напротив.

— Пробовал. Получилось скверно. Я вообще многое пробовал — и рисовал, и пел. Даже танцевал… — Сид поморщился. — Противные воспоминания.

— Я думала, вам свело челюсть от моего коктейля… В вашем возрасте не может быть противных воспоминаний. Тяжелых, — допустим. Лишь потеря близких может ранить нас, пока мы юны. Все остальное, причинившее боль, стоит поскорее выкинуть из головы. Поверьте, настоящие бури ещё впереди.

Сидней поднял на неё злые глаза, борясь с искушением. Его так и подмывало выпалить этой благополучной, холеной даме: «А если бы ты осиротела в семь, если тебя подставлял собственный дядя, а человек, спасший от самоубийства, пытался изнасиловать?.. Это тоже не стоит считать мерзкими воспоминаниями? И так легко выкинуть из головы?» Но он промолчал, стиснув зубы. Заметив это, Снежина поспешила исправить оплошность.

— Простите, Сидней… Кажется, я влезла, куда не следует. У меня была лишь одна тяжелая потеря — я овдовела очень рано. Но вскоре судьба засыпала меня подарками. Как видите — жаловаться мне грех. Софи — славная девочка. У меня любящий, совершенно безупречный муж, давший мне титул и состояние, и сын-школьник. Голубоглазый неженка, плачущий от оцарапанного пальца.

— Зато Софи — сорви-голова.

— Вы заметили? Это хорошее качество на взгляд современного юноши? Ведь вам не больше двадцати трех?

— Двадцать четыре… — Сид вспомнил о сочиненной Арчи «легенде». Вернувшись из России в 72-м, отец вскоре женился и родился я. Дело в том… В Крыму произошел крупный скандал, был убит большой партийный шеф… У отца — ведь он был журналистом, — сломалась вся карьера. Русские обвинили его в диверсии, в шпионаже… — Сид достал письмо и коробку с сувениром. — Но, клянусь, графиня, он до сих пор с восхищением вспоминает о вас… Если б вы слышали, как отец говорит о тех днях…

Графиня пробежала письмо, открыла коробку и рассмеялась:

— Мило, очень мило! Русский сувенир… Господи, ведь это было словно в другом веке… СССР, Берлинская стена, мы пели гимны и бичевали нравы капиталистов… Только ведь ничего не было, Сидней. У нас с Арчи ничего не было. Уже в те времена я была безумно влюблена в своего будущего мужа. Мирчо был старше меня на целую четверть века. Мне нравились зрелые, умные, солидные мужчины… Как вам кажется, это может передаться по наследству? Мы так похожи с Софи…

— Чрезвычайно! Будто сестры… И вам, конечно, известно, что ваша дочь имеет кучу поклонников.

— Это ещё откуда такие сведения?

— Вы спросили мнение представителя нового поколения. Я его высказал. За такими девушками обычно ходит целый хвост. Но… вы говорили, графиня, о любви…

— Снежина… Вам не трудно выговорить это имя?

— Напротив — приятно. Кажется, что за окнами гудит метель. — Сида несла волна импровизации. Его считали артистичной натурой, умеющей подстраиваться к обстоятельствам. Элегантный дорогой костюм, галстук, вся атмосфера замка заставляла парня держаться с особой галантностью. Он ни за что не смог бы изъясняться столь выспренно, будучи одетым в потертые джинсы. Кроме того, было нечто подлинно-утонченное в самой хозяйке замка. Желая ей понравиться, Сид интуитивно настраиваясь на необходимую интонацию.

— Я бы написал ваш портрет в серебристых тонах. Да, в серебристых. Но непременно — озаренную розовым солнцем. Бывают такие часы на рассвете или вечером, когда по небу разливается алый закат… — Сид внезапно смутился. Обычно он легче врал, чем откровенничал. Но сейчас у него вырвалась правда женщину словно озаряли теплые лучи. Сид живо представил, как должен выглядеть её портрет. И тут же мысленно поправил себя: прекрасный облик, съедаемый мерзкими червями. Увы, он знал истинную цену хозяев жизни. Дерьмее дерьма.