Людмила Бояджиева – Лабиринты надежд (страница 19)

— В следующий раз. Я, наверно сюда приеду. Понравилось. — Сид поднялся и попятился к двери.

— Ну, счастливо тебе… Сид. Сидней, да?

— Сидней.

— Хорошее имя… Постой… — Она юркнула в комнату и вернулась с книгой. — Это русский фольклор. Здесь шутки, сказки, советы. Красивая книга и умная. Я на ней всегда гадаю… Ну, делаю вот так… — Закрыв глаза, Анна раскрыла страницу наугад и медленно перевела прочитанное. — «Про всякого человека клад захоронен. Только надо уметь клад брать. Плохому человеку клад не дается. Пьяному клад не взять. С дурными мыслями к кладу не подступай. Хоронили клады не с глупыми словами, а с молитвой, либо с заклятием. Пойдешь клад брать — иди смирно, зря не болтай. Свою думу думай. Будут тебе страхи, а ты страхов не бойся. Иди себе бережно, не оступайся, потому что клад брать — великое дело». — Захлопнув книгу, Анна посмотрела на гостя. — Что-то понятно?

— Вроде… — неуверенно молвил оторопевший Сид.

Анна рассмеялась.

— Нет, не понял ты. Это ведь не о золоте и богатстве слова, о цели в жизни. О её смысле… У тебя вся дорожка впереди и дорожка эта к сокровищу. К тому, что для души человека самое главное…

— А-а… О'кей… Как только пойму, что самое главное — бояться не буду. И мысли плохие выброшу.

— Правильно! — Приблизившись к Сиду, Анна зашептала. — Здешние люди говорят — я предсказывать умею. Что сейчас прочла — мое тебе предсказание…

Поблагодарив женщину и попрощавшись, Сид покинул тесную квартирку и с облегчением выскочил из грязного подъезда. Утро было прозрачным и розовым. Над морем поднималось солнце. Сид устремился вниз, к идущему через овраг мосту. Возле гаражей, выстроенных вдоль оврага, он затормозил, чтобы перевести дух. На дощатом сарае кто-то давным-давно начертал люминесцентной оранжевой краской: «I love you, Angela». Такой краской покрывают плавающие в море буйки. Наполовину облупившаяся, она все ещё привлекала глаз. Густо цвели, роняя белые лепестки, вишневые деревья. Сид достал золотисто-алый шарф, который Арчи прислал Анжеле, шарф с рисунком мэтра Версаче и привязал его к гибкой тоненькой ветке. А потом, перепрыгивая через ступеньки, ринулся вниз. Когда Сид оглянулся, уже с самой середины моста, то увидел серые прямоугольники домов на Зареченских улицах и пеструю толчею сараев. У одного из них, взмывая на морском ветерке, трепетал, словно оперение сказочной жар-птицы, расписанный знаменитым кутюрье шелк.

Сид не знал, сколь часто будет вспоминать это утро. И когда через пару месяцев будет застрелен Версаче, и когда он сам, наконец, по-настоящему поймет пророчество Анны, и когда произойдут события, которые никто и никогда ему предсказать не мог.

Глава 7

Красивая женщина застыла у мольберта с кистью в руке, приглядываясь к холсту чуть прищуренными глазами. Она почти закончила полотно, написанное в крепких реалистических традициях. Если бы художница достаточно владела техникой живописи, то, наверняка, создавала бы почти фотографические отпечатки реальности, лишь едва меняя пропорции и объемы. Дело в том, что окружающая реальность художницу вполне устраивала, мало того, вызывала желание запечатлеть ускользающий облик прекрасного мира, словно лелеявшего её в своих любовных объятиях.

Сейчас, рисуя открывающийся с площадки перед замком вид, женщина хотела передать утреннюю манящую прелесть озера с деревянным помостом для катера и склоненными к зеркальной воде ивами. Чуть ближе — бархатно подстриженный луг с желтыми огоньками неизбежных одуванчиков, а на переднем плане каменную балюстраду в стиле барокко и стоящий на ней вазон: белый фарфор и бледно-розовые, едва распустившиеся пионы. Пионы привлекали её больше всего, но и завораживающий фон упустить было просто невозможно. Прошло пятнадцать лет, но все ещё трудно поверить, что старый замок с покрытыми плющом стенами, каменная терраса, уступами спускающаяся к берегу озера, луга, перелески, клумбы, газоны, да и огромная часть озера принадлежат ей — графине Флоренштайн.

Конец мая — чудесное время! Все цветет, радуется, благоухает, окна четырех этажей сияют праздничным блеском, садовник с гордостью проводит экскурсии гостей по саду и оранжереям. Поместье Флоренштайнов три века славится в Европе своими цветами. А гостей здесь всегда много. Два дня назад домой прибыла Софи с целой компанией университетских друзей. После праздничного ужина графиня объявила: у молодежи свои занятия, у неё — свои. Не существовало ничего на свете, ради чего она могла бы поступиться своими привычками.

Вставать в девять утра, пить кофе на балконе спальни, выходящей к озеру, затем совершать ряд приятнейших дел, часть которых относилась к заботам по хозяйству, а большинство — к занятиям по самосовершенствованию. Если тебе за сорок, или, вернее — под пятьдесят, а выглядеть необходимо на тридцать, то следует приложить немало усилий. Попотеть на тренажерах, выдержать натиск массажистки, немного заняться лицом, капельку — волосами и уж всерьез — гардеробом. Здесь нельзя упустить ни единой мелочи.

Даже у мольберта графиня выглядела так, словно позировала для рекламы. Узкие брючки, свободный шелковый балахон ручной росписи, черные волосы схвачены на темени бирюзовыми кольцами, на шейном шнурке — усыпанный бирюзой золотой крест. Она чуть щурит едва подведенные оленьи глаза нельзя же писать в темных очках.

— Ма! Господи, ты торчишь здесь уже целый час… — Заспанная Софи чмокнула её в щеку и, вспрыгнув на каменный парапет, огляделась. Красотища! После Парижа провинциальное захолустье просто завораживает. Особенно утром. — Она потянулась, откинув голову с копной смоляных кудрей. — Не понимаю, как можно дрыхнуть до полудня в такую погоду.

— Если ты о своих друзьях, дорогая, то господин Хасан, кажется, совершал какой-то ритуал на рассвете. Во всяком случае, горничная доложила, что в его спальне стонали или пели. — Графиня оттенила стебель пиона темно-зеленым мазком и тут же прошла тем же тоном вокруг. — Не могу удержаться, чтобы не перетемнить.

— Ма! — Бухнувшись в плетеное кресло под огромным полотняным зонтом, Софи подставила лицо солнцу. — Это не я стонала у Хасана, если ты намекаешь. У меня с ним чисто дружеские отношения. Он — аристократ и сноб. Соизволил оказать нам честь своим визитом. — Девушка фыркнула. — У этих арабов гипертрофированное самомнение. Но польза от этого красавца все-таки есть — я вколачиваю ему славянский, он помогает мне во французском.

— Если уж ты решила загорать, сними пижаму… — Графиня собрала краски. — И предупреди Линду насчет завтрака. У нас не отель, и мы не можем носить кофе в постель каждому из гостей.

— Да не создавай ты проблем! Воспринимай их визит как пикничок на природе. Все просто. — Девушка рассмотрела босую ступню. — Гравий колючий.

Графиня рассмеялась — пикничок в замке с трехсотлетними традициями! Этим юным господам повезло, что отец в отъезде. А то пришлось бы выходить к столу при галстуке, переодеваться к обеду, а ужинать в смокингах.

— Генрих ведь появится дома через неделю? Пока немного расслабимся. Сбросив верх пижамы, девушка, ничуть не смущаясь, осталась с обнаженной грудью.

— Выглядишь ты отлично, детка. Но у нас старомодная прислуга.

— А сама снималась в «Плейбое»!

— Тогда я не была ещё графиней. Начинающая актрисулька Снежина Иорданова… Но скандал разразился грандиозный. — Снежина присела под зонтик, где стоял большой стеклянный стол для домашних обедов или завтраков. — Не надо шокировать стариков, детка.

К ним направлялась пожилая горничная Линда, исполнявшая обязанности домоправительницы. Софи прикрылась распашонкой.

— Яйца всмятку, тосты, кофе… — Снежина сделала паузу.

— А мне — огромные сендвичи. С паштетом и копченым окороком, добавила Софи, затем быстро сообщила матери, — В воскресенье все разъезжаются. Но мы затеваем бал и танцы с фейерверками. Я приглашу своих старых друзей. Ты — своих. — Она едва заметно подмигнула матери.

Между ними с самого начала сложились дружеские отношения. Снежина научила маленькую дочку называть её Ина и рассказывать все самое важное. Когда они приехали в Германию, Софи было десять, и все думали, что она младшая сестра Ины. Та же копна черных жестких кудрей, те же огненные глаза со смоляными ресницами, а главное — смех, звучащий постоянно, словно праздничные колокольчики. Став хозяйкой поместья, Снежина несколько изменила манеры, сочтя уместным акцентировать мягкий, доброжелательный, но в то же время требовательный аристократизм. Так она представляла себе супругу графа Генриха Флоренштайна — представителя одной из самых древних ветвей прусской аристократии.

Пусть не все юношеские мечты Снежины сбылись, но вышло совсем неплохо. Хотя и не сразу. Снежина перешла на третий курс актерского факультета, играя в учебных отрывках Сюзанну в «Женитьбе Фигаро» и Анну Каренина в инсценировке романа Толстого. Ей прочили блестящее актерское будущее, а поклонников было — хоть отстреливай! Но девушка не пользовалась своим успехом — никем не увлекалась, никому не давала надежд на романтическую связь. Она ждала своего Мирчо. Тот собирался развестись, но жена хворала, потом пошли проблемы с сыном, и вдруг все разрешилось само собой.

Звонок разбудил Снежину среди ночи. Часы показывали два. Голос Мирчо дрожал от волнения: