Людмила Бояджиева – Бегущая в зеркалах (страница 49)
Мнения разошлись. Леже, скинув гору с плеч, считал, что его клиника с помощью Динстлера одержала большую победу. Йохим же был разбит и удручен. Конечно, он знал, что чудо полного возрождения красоты невозможно, что серьезные повреждения поддаются в лучшем случае удачной корректировке, то есть ликвидации очевидной аномалии. Но если бы это было другое лицо! На этом же, единственном, обожествляемом, каждое нарушение гармонии вопило о его, доктора Динстлера, несостоятельности. Некоторая асимметрия черт была явно заметна, хотя и не бросалась в глаза, рубцы еще розовели, навязывая свою неуместную геометрию, а нос – нос, конечно, был далеко не тот. Не плохой, но
– Что, что вы там увидели, доктор, что случилось?
– Ничего особенного, мадемуазель Грави! Все прекрасно. Доктор Динстлер просто чрезвычайно переутомлен, – елейным голосом успокоил пациентку Леже и жестом выпроводил Динстлера из кабинета.
13
…Утром, в день выписки больной, Йохим караулил в саду, надеясь перехватить Алису до прибытия визитеров – родных и, конечно же, жениха. Он прождал более часа в беседке и уже собирался уходить, когда увидел размашисто шагающую по тропинке фигуру. Алиса, вопреки своему здешнему обыкновению одеваться в траур, надела светлый льняной костюм типа «сафари» и бежевую косынку, повязанную до бровей. Не глядя друг на друга, они сели на скамейку.
– Куда вы запропастились, доктор? Я ищу вас по всей клинике. Я знаю, что уже полгода вы живете с постоянной мыслью о моих проблемах и сделали больше, чем удалось бы кому-либо другому. Я нахожу себя вполне сносной и очень благодарна вам… Но… вы дурной человек, Динстлер, вы боитесь смотреть на меня, и я, как вы тогда в детстве, чувствую себя обделенной и несчастной…
– Алиса, простите, мадемуазель Грави, я должен, обязательно должен объясниться с вами, прежде чем мы расстанемся. Возможно, вы сочтете меня сумасшедшим, ну, во всяком случае – со странностями. Я и сам не знаю, как к этому относиться, просто наваждение какое-то…
Стараясь быть точным и меньше поддаваться эмоциям, Йохим рассказал про девочку-соседку, про свой хирургический крест, несомый тяжко и безрадостно, про встречу с фотографией Алисы и свое возвышенное, самозабвенное врачебное миссионерство. Он упорно рассматривал носок своего ботинка, ковыряющего песок под лавкой, и боялся поднять глаза на Алису. В поле его зрения белела ее рука, обнаженная до локтя, по которой ползла красная в черную крапинку божья коровка. Алиса слегка взмахивала рукой, заставляя букашку взлететь, но та лишь на мгновение поднимала твердые полукружья, показывая оранжевые прозрачные подкрылки, и снова опускала их, продолжая озабоченно семенить к Алисиному запястью. Рука послушно повернулась, испуганный жучок по дорожке голубой пульсирующей жилки выбежал в открытый амфитеатр ладони, и уже оттуда, из самого центра, – стартовал, превратясь в жужжащий летательный аппарат.
– Это она от моей песенки. Знаете детскую – «Божья коровка, улети на небо…»?
– Алиса, да вы меня совсем не слушаете. Я вовсе не хотел смутить вас своими признаниями. И не хотел быть надоедливым. Простите. – Йохим попытался встать, но был остановлен Алисиной рукой.
– Сидите и не церемоньтесь. Я сразу заметила, что вы раздваиваетесь… Ну, так бывает, когда телевизор плохо настроен. Моя голова теперь несколько не в порядке, но еще до того, как это поняла не только я сама, но и доктор Бланк, что-то изменилось для меня в этом мире, стало не так… Не знаю, должна ли я вам рассказывать то, что не касается вашей специальности, то есть из области психопатологии… Но… может быть, вы, именно вы, что-то поймете, раз уж и вас тоже донимают какие-то… странные мысли… Йохим, вы, наверное, заметили, что в вашем присутствии я вела себя не совсем обычно…
– Старались не смотреть на меня?
– Именно. После вашего первого визита, тогда на рассвете… Я, видимо, дремала и видела какую-то женщину, кормящую чаек с борта белого катерка. Солнце, барашки на синей воде, панамы… Но мне почему-то было не по себе. Я пыталась освободиться, но видение не исчезало. А потом появились вы, одновременно – у моей постели и там – на борту катерка… Ах, боюсь, это невозможно объяснить. Ну, ваш силуэт стал как будто двоиться, я понимала, что уже не сплю и вы говорите со мной. Но «настроить телевизор» мне никак не удавалось. Я еще была очень слаба и плохо отличала явь от сна, тем более эти обезболивающие таблетки, ну вы знаете. Однако и потом, уже без сомнения, наяву, вы появлялись не один, а с каким-то «призвуком», «отражением».
– Значит, вы заметили, что я все время таскал на себе груз невероятной мучительной ответственности. Я верил, что должен и смогу вернуть миру чудо вашей прелести. Поймите же, что для меня речь шла не о спасении внешности красивой женщины. Я возомнил себя Рембрандтом, Веласкесом, а может – Богом… Но я не смог, я всего лишь человек, обычный человек. Простите мое бессилие и – прощайте!
Он поднялся и посмотрел на Алису долгим, пристальным взглядом.
– Как же вы все-таки прекрасны! – с болью выдохнул Йохим.
…Забирать Алису приехали мать и Лукка. Они сговорились и, чтобы не ставить Алису перед мучительным выбором, подкатили к санаторию вместе – в огромном черном таксомоторе. В этом совместном визите было что-то семейное, как и в согласованности общих планов: вначале Алису доставят в Париж, откуда через неделю Лукка увезет ее в путешествие, возможно на Гавайи. Месяц вдвоем под солнцем и пальмами, короткая зима, а весной, в сезон фиалок, – свадьба в Парме – среди уветов и дряхлой чинности старинного замка. «Сколько бы девушек, не раздумывая, расстались со своими хорошенькими носиками ради такой перспективы», – думала Алиса, припудривая еще отекшую скулу, перетянутую атласной ленточкой шрама.
Провожать мадемуазель Грави к машине вышел чуть ли не весь медперсонал санатория. Все желали ей счастья, а Жанна принесла букет чайных роз из собственного сада. Не было Динстлера. Из окна второго этажа он наблюдал оживленную сцену прощания с ощущением, что не раз видел все это в каких-то фильмах: лаково-рояльная крыша автомобиля, шляпка с вуалеткой на Елизавете Григорьевне, песочный костюм Алисы, черная шевелюра элегантного итальянца, цветы, носовые платки, белые халаты и где-то в самой гуще – розоватая лысина Крошки Леже. Вот захлопнулась передняя дверца за Елизаветой Григорьевной и Лукка уже распахнул заднюю, Алиса нагнулась, собираясь нырнуть в темное нутро, но распрямилась, закинув голову: ее взгляд, быстро пробежав по фасаду санатория, отыскал за двойной стеклянной рамой Йохима. Он отпрянул в глубь комнаты, как от электрического разряда. Секунда – и машина скрылась в зеленом тоннеле кленовой аллеи.
Алиса покидала санаторий со странным чувством: ей хотелось бежать поскорее от этого места, где оказалась не по доброй воле и не в радости, где прошло столько мучительных, гнетущих дней, но что-то держало ее, не давая насладиться свободой. Когда автомобиль выехал за ворота парка и Лукка заглянул Алисе в лицо, ожидая увидеть радость избавления, грустная сосредоточенность удивила его. Уже на спуске к морю Алиса вдруг ожила, встрепенулась, всплеснув руками:
– Вспомнила! Наконец-то вспомнила!
– Ты что-то забыла, милая? – обернулась к дочери Елизавета Григорьевна.
– Успокойся, мама: это не важно… Посмотрите-ка лучше, какое огромное, синее, какое высокое – ну намного выше горизонта – море! Ах, как же я по тебе, ласковое ты мое, соскучилась!
Глава 9
Йохим Готтлиб
1
Еще в июле, накануне последней, завершающей операции, в санатории объявилась Нелли. Она приехала к Йохиму на каникулы – с чемоданами и крошечной болонкой, которую только что по пути купила на воскресном рынке.
– Это совершенно стерильная собачка – смотри, вся белая и чистая – просто клубок ваты! – протянула Нелли Йохиму повизгивающего щенка. Он недоуменно рассматривал свою гостью, свалившуюся откуда-то из другой жизни. Собственно, сосредоточенный на предстоящей операции, Йохим даже толком не огорчился помехе – его чувства и мысли, не касающиеся ринопластики, целиком атрофировались. Нелли быстро сообразила, что до восьмого августа Доктора лучше не трогать, и в компании местного клуба любителей истории совершала регулярные экскурсии по близлежащим окрестностям.
Когда автомобиль, увозивший пациентку Йохима, скрылся из вида, Нелли предъявила ультиматум:
– Ну все, дорогой мой спящий красавец, начинаем реанимацию. Вечером – ресторан «Альпийская избушка», а с завтрашнего утра – недельный отпуск, который тебе обещал Леже. Мы теперь с тобой можем позволить пожить на Ривьере, в пятизвездочном отеле, а не в каком-нибудь затрапезном придорожном шалаше. И, кстати, как там твой Остин? Он ведь нас, помнится, приглашал?
Йохим встряхнулся, как пес после купания, отгоняя дурман: «Все. Надо расслабиться. Точка: сюжет исчерпан. А вывод: ты, Ехи, не Бог – и не притязай! Ты ослаб – значит, кушай побольше витаминов! Ты свихнулся – значит, держись за нормального, то есть – за Нелли».
И он старался. Старался стать сильным и веселым. Он купил автомобиль – подержанный «ситроен» и Нелли ловко рулила по горным дорогам. Милые семейные пансионаты на побережье, дорогие отели с ночными дансингами, ночевки под звездным небом в автомобиле и на прохладных пляжах, музеи, концерты и дешевые пивные с пьяными песнями под аккордеон – они перепробовали все. Лишь к Остину не попали – он был в недосягаемой командировке. К концу второй недели диагноз вырисовался Йохиму с безнадежной ясностью: он не может больше выносить этот отдых, слышать светски гнусавящий прононс Нелли, не может есть, пить, спать. Он вообще больше ничего не может.