Людмила Бояджиева – Бегущая в зеркалах (страница 48)

Этот визит Лукки в клинику к изувеченной возлюбленной был решающим. Черная траурная повязка на рукаве означала, что он свободен – неделю назад Арманда умерла на руках плачущих сыновей и мужа.

Теперь вдовец стоял на коленях, уткнувшись лицом в Алисины ладони и боясь поднять глаза на ее страшные бинты. Он просил Алису стать его женой через год, как только позволят формальности траура. Он привез фиалки, и пучки влажных росистых цветов лежали у Алисиных ног.

– Невесты такие не бывают, – вздохнула она сквозь наворачивающиеся слезы. – Поздно, слишком поздно.

Лукка целовал ее взмокшую от слез повязку, мягкий ежик на макушке, судорожно сжатые руки. Он горячо шептал о любви и преданности, обещая заботу и непоколебимое восхищение…

Теперь, увидев ответ в безжалостном зеркале, Алиса кляла утешительные заверения Лукки, убеждавшие ее в могуществе медицине, да и самого доктора Динстлера. Она все еще оставалась максималисткой, привыкшей рубить сплеча. Лукку она больше никогда не увидит, докторам не поверит – таково было решение озлобленной, испуганной Алисы. Она – урод и должна начать жизнь изгоя.

Но не тут-то было. Что-то незримое и уже знакомое опустилось на Алису – теплый туман, разливающийся от макушки до кончиков пальцев. Сейчас он был утешителен, бережно-ласков, баюкая мягкой волной. Хорошо! До чего же все хорошо! Игрушечные города, как под крылом самолета, крошечные домики, улочки, люди… Игрушечный островок, маленькая девочка – огромное море! Как любила Алиса эту девочку, эту синюю гладь, на которой, покачиваясь и дробясь, улыбалось ее отражение: прежнее, потерянное лицо Алисы…

11

Йохим готовился к заключительной операции – той ринопластике, недостатки которой он когда-то живописал Нелли. Увы, изучение новейших данных в этой области не добавило ничего интересного – ставка в основном делалась на мастерство и профессионализм хирурга. Йохим был убежден, что починить нос, даже находящийся в значительно более плачевном состоянии, чем у мадемуазель Грави, он сумеет. Сейчас же задача намного усложнялась – он должен был вернуть этому сложному биологическому прибору не только функциональные особенности, но и тот первозданный вид, без которого ее лицо попросту будет другим.

Йохим рассматривал фотографии Алисы, разбросанные повсюду в его комнате. Он знал наизусть каждый изгиб и линию, но продолжал вчитываться в изображения и удивляться. Анатомическая алгебра не могла объяснить гармонии: все время что-то оставалось за пределами рационального. Как же здесь все было виртуозно и непросто – в этом лице! Этакое совершенство, создаваемое одним взмахом кисти, одним штрихом – но штрихом гения. Линия лба, следующая к самому кончику носа, была упрямой и насмешливой. Видимо, выпуклость лобной кости и чуть вздернутый кончик носа находились в некоем постоянном диалоге, выявляя объемную сложность характера своей владелицы. Форма и вырез ноздрей – о боже! Йохим лишь подозревал, что красота – вещь очень тонкая. А теперь он должен был сотворить ее своими руками.

…Операция сильно затягивалась. Леже никак не мог понять, почему так нервничает и чего же добивается Динстлер: все возможное было сделано в первые сорок минут. Когда он наконец счел свои действия завершенными, то поднял руки в окровавленных перчатках – знак капитуляции.

Ощущение поражения не покидало Йохима на протяжении тех мучительных дней, когда послеоперационные осложнения не давали возможности оценить окончательный результат. Он без конца наведывался к пациентке, словно надеясь проникнуть взглядом под толщу повязки.

Однажды, плутая рано утром в раздумьях по парку, Йохим наткнулся на Алису. Присев на корточки, она кормила белок орешками. Услышав шаги, Алиса предостерегающе подняла руку:

– Тихо, тихо, не спугните: сейчас к еде подбирается вон тот крупный самец. Он очень осторожен, но эти орешки так заманчивы…

Йохим замер за спиной Алисы, а метрах в трех от него, разглядывая человека черными бусинами, застыл зверек с торчащими кисточками на ушах. Мгновение длилась немая сцена: зверек колебался между протянутой рукой Алисы, наполненной орехами, и инстинктом осторожности.

Хруст ветки под ногой Йохима – и белка пустилась наутек, мелькая пушистым рыжим хвостом.

– Вот видите, доктор Динстлер, – Алиса поднялась, отряхивая платье, – такие чудные зверьки, но меня боятся. Даже в животных заложено эстетическое чувство. Я слишком ужасна.

– Нет уж, испугался этот ваш трусливый самец именно меня. И согласно вашей теории – неспроста. Моя некрасивость отталкивает.

Алиса с интересом посмотрела на Йохима:

– Вы что, решили мне подыграть? Хотите перехватить инициативу? Не выйдет. Я вас огорчу – вы вполне симпатичный, обаятельный мужчина.

Они направились по тропинке вдоль пруда.

– Мы так давно и близко с вами знакомы, мадемуазель Грави, а, в сущности, совсем не знаем друг друга. Я все время изучал ваши фотографии и насочинял бог весть сколько сказок про чудесную девочку Алису. Наверное, мне и не надо знать большего…

– Тем более, что чудесной девочки уже нет. Она превратилась в чудище. Тоже как в сказке.

– А прекрасный принц ее расколдовал… – в тон Алисе добавил Йохим. – Когда-то для меня это было очень серьезно, то есть что я – отнюдь не прекрасный принц. Я хорошо понимаю, что в интересе мужчины к своей внешности есть нечто патологическое. Такая патология у меня была с детства. Нет-нет, не то, что вы думаете! – испуганно замахал руками Йохим. – Я был очень неприятным ребенком, неуклюжим подростком и остро переживал свою внешнюю непривлекательность. Это стало навязчивым комплексом. Но только потом я понял, что относился к своему лицу, телу, к этому, как утверждают индусы, плотскому скафандру, заключающему нашу бессмертную душу, как относится придирчивый критик-эксперт к плохо сделанной вещи – к халтуре, к низкопробному ремеслу… Вам трудно меня понять. Полноценность личности накрепко связана с физической полноценностью. Вам, от природы одаренной совершенством, трудно понять ощущение недоделанности, второсортности, которое сопутствует некрасивости. Так в обществе респектабельных людей обладатель рваной обуви воровато подсовывает ноги под стул, а человек, обделенный приличной внешностью, редко обладает настолько сильными личностными качествами, чтобы пренебречь этим и не чувствовать себя обиженным. Кроме того, очень часто именно внешние качества, и чаще всего у женщин, предопределяют жизненный успех.

– Да, чувствуется, что вы ведете «обстрел» этой темы из противоположного «окопа». Потому что какие-то жестокие люди вбили вам в детстве мысль о неких физических недостатках, а у вас не нашлось сил противостоять внушению – вы вошли в роль, свыклись с ней и теперь рассматриваете все вокруг с позиций «лишенца», переоценивая чужие привилегии. – Алиса чувствовала, что заводится. Ее жизненный опыт свидетельствовал совсем о другом. – Да, я была милашкой, куколкой и, наверное, очень счастливым ребенком… Я не знаю, какую роль в моей женской судьбе играла моя внешность, – но, поверьте, доктор, никакой жар-птицы я не ухватила. Напротив все время будто расплачивалась за что-то…

Алиса поправила свою повязку и они некоторое время молча шли рядом.

– Речь не обо мне. Разговор-то у нас теоретический. Если бы вы были повнимательнее, доктор Динстлер, то заметили бы, что часто принимаете за красоту фикцию, видите то, что вам показывают. Особенно умеют пустить пыль в глаза женщины. Самоуверенность, жизнерадостность, ощущение своей привлекательности – и все. Все вокруг уже восторженно ахают – «хороша»! Вот, например, наша Жанна. Как вы ее находите, чисто теоретически, конечно?

– Жанна очень милая. Это тот тип женщины, которой всегда кто-то добивается. Наверное, уже в школе у нее было полно ухажеров.

– Но при этом она коротышка, толстоногая и нос у нее – просто пуговка! Ага, квалифицированный эксперт, – вас провели. И правильно, я думаю, и ее сынишка, и замечательный муж, да и мы все вокруг, с удовольствием, да именно с удовольствием смотрим на нее. Она радует… Не то что ваша, временами очень кислая, физиономия…

– Я доволен, мадемуазель Грави, что сегодня работаю ковриком у ваших ног, – вам даже нравится по нему топтаться. Да, и возможно – это моя истинная профессия, – обрадовался Йохим разговорчивости своей замкнутой пациентки.

– Кстати, а где сейчас муж Жанны? Он, кажется, шофер на дальних рейсах? – вдруг поинтересовалась Алиса.

– Не знаю толком. В сущности, я нелюдим и малообщителен. Верно, оттого, что дурные люди внушили мне с детства, что у меня отвислый нос. – Йохим шутливо вздернул подбородок, изображая самодовольство.

12

И вот наступил день, когда лицу мадемуазель Грави предстояло освободиться от повязок, от уродства, от тяжких напоминаний пережитого. Было условлено, что вначале пациентку осмотрят профессор и ведущий врач, после чего ее представят на обозрение медперсоналу клиники.

Алиса сидела под яркими лучами ламп в центре хирургической, сдерживая руки, тянущиеся к непривычно обнаженному, открытому лицу. После шести месяцев повязок и масок, она чувствовала себя голой. Оба мужчины разглядывали ее лицо, щупали, надавливали, растягивали кожу, обмениваясь загадочными терминами. Так, наверное, ведут себя ихтиологи, вытащившие из глубин редкий экземпляр морской фауны. Трудно было понять по их реакции, что же все-таки происходит – радуются ли они добыче или собираются выкинуть эту редкость подальше в воду.