Людмила Бояджиева – Бегущая в зеркалах (страница 46)

– Боже мой! Боже! Что он делает! – закричал Леже, чуть не рухнув со своего помоста. Но ножницы продолжали щелкать, а локоть Динстлера резким коротким толчком нокаутировал профессора, протискивающегося к столу.

– Господин Леже, у меня в руке секатор, и вы знаете, к чему может привести малейшая оплошность. Не берите грех на душу – оставьте меня, – не отрываясь от дела, внушительно молвил он.

Обескураженный профессор в бешенстве покинул операционную. Уединившись в своем кабинете, он панически просчитывал последствия этого непредсказуемого вмешательства Динстлера. Он сидел, обхватив голову короткими руками, пряди редких волос, удачно тонированных красителем в каштановый цвет, прилипли к взмокшему лбу. Леже просидел так очень долго, не обращая внимания на трезвонящий телефон, и не поднял глаз, когда в комнату кто-то вошел. Он знал, что это Динстлер.

– Почему вы не поставили меня в известность о ваших намерениях? Или я уже не руковожу клиникой и вы едите не мой хлеб? Зачем вам понадобилось ломать то, что уже однозначно непоправимо? Ведь суставные хрящи не подлежат замене – это же азы! Они не могут срастись, сохранив подвижность! А вы – вы профессиональный преступник и должны быть дисквалифицированы! – бушевал профессор.

– Они могут срастись, профессор. И обязательно это сделают! – Динстлер сел рядом и мягко, словно успокаивая обиженного ребенка, продолжал: – Я уже на снимках заметил, что перелом сросся неверно, что подвижность челюстного сустава будет ограничена. А это не просто косметический дефект – это нарушение жизненно важных функций – речи, приема пищи, мимики… Вы тоже видели это, но вы – боялись…

– Да, боялся. Это как раз тот случай, коллега, когда авантюризм очень опасен и может приравниваться к преступлению. А вы – безответственный авантюрист! – Леже вскочил, удержав за плечи собиравшегося встать Динстлера. – Извольте сидеть – мне так удобней вас отчитывать…

– Ага, профессор, вы уже поняли, что авантюры не было и риска особого тоже – просто расчет и везение! Представляете, мне удалось не только восстановить размер челюстной кости за счет реберного трансплантата, починить сустав, но и, кажется, привести в порядок лицевой нерв – это просто везение, что не был поврежден основной ствол, – она сможет улыбаться! И простите меня, покорнейше прошу, за… Ну, вы просто попали под руку… под локоть. Я совершенно не контролировал себя и не рассчитал силу…

– Да, ручки-то у вас просто железные. С такой хваткой только на ринг. А ведь не скажешь… – профессор погладил ушибленные ребра.

– Простите и забудьте, умоляю! Вы даже не знаете, как много для меня сделали… – Йохим виновато взглянул в глаза Леже. – Но прошу вас об услуге, профессор… Нет, серьезно предупреждаю: не трогайте меня, когда я стою у стола!

– Ну, это мы посмотрим через две недели. И если она не сможет открыть рта – вы моментально вылетите в свою Австрию и будете дебоширить у милейшего доктора Вернера! – непримиримо резюмировал Леже.

Еще до истечения указанного Леже контрольного срока Йохим понял, что все идет хорошо и ссылка к Вернеру ему не грозит. Впрочем, он в этом и не сомневался, лишь иногда припугивая себя шальным сомнением: «А вдруг?» Вдруг прав профессор и весь опыт классической хирургии?

Он наведывался в палату № 6 по нескольку раз на день, фиксируя малейшие изменения в состоянии мадемуазель Грави. В разрезе повязки виднелись вспухшие губы и что-то неуловимое сигналило Йохиму, что сустав встал на место и натяжение щечной мышцы ослабло, отпустив уголок рта. Его совсем не тревожило душевное состояние пациентки, вызывавшее опасения у наблюдавшего ее психиатра. Очертание губ, приходившее в норму постепенно, радовало его, как радует набухающий, готовящийся распуститься бутон редкого цветка какого-нибудь фанатика натуралиста.

В нервной, накаленной тишине операционной повязка наконец была снята. Леже, томимый сомнениями, первый подскочил к больной и дотошно проверил подвижность сустава, не веря своим глазам. Грави могла открывать и закрывать рот, предстояло лишь заняться разработкой челюсти и хорошенько позаниматься с логопедом, восстанавливающим артикуляцию. Потрясенный Леже и не заметил в первые минуты того, чем любовался, стоя напротив больной, Йохим, – выправленной линии губ и тоненькой розовой нитки шрама на месте грубого рваного рубца. А когда заметил – пришел в недоумение: он был убежден, что ликвидация рубцовой ткани предстоит на втором этапе операции.

Пока доктора суетились вокруг пациентки, она сидела неподвижно, опустив веки, и на радостное предложение медсестры подать зеркало лишь отрицательно качнула головой. И правильно: выправленный подбородок, иссеченный шрамами и все еще отекший, мог радовать только поработавших над ним специалистов. А на то, что располагалось выше и еще не подвергалось корректировке, – смотреть вообще было страшно.

6

Через несколько дней Грави начала говорить. Вернее, она получила теперь такую возможность, но пользовалась ею чрезвычайно редко. Психиатр Бланк, пытавшийся провести с пациенткой сеансы психотерапии, столкнулся не только с глухой стеной апатии, но и частичной амнезией. Память Алисы работала очень избирательно, выуживая, как изюм из булочки, отдельные, не поддающиеся логичной систематизации факты отдаленного и недавнего прошлого.

Врачи решили, что визиты близких, до сего времени строго запрещенные, помогут больной восстановить душевное равновесие.

Александра Сергеевна хворала, а Елизавета Григорьевна собралась в путь, обрадованная и тем, что наконец-то может дозволить встретиться с дочерью этому измученному неведением итальянцу, чье искреннее горе и сочувствие вызывало у нее симпатию.

Они встретились в холле клиники и сразу узнали друг друга по одинаковому выражению глаз, полных мучительного ожидания. Елизавета Григорьевна представилась и протянула руку, а итальянец поднес ее к губам и вдруг как-то странно согнулся, пряча лицо.

Когда мать увидела Алису, то, несмотря на все предостережения врачей сохранять спокойствие, ахнула и, упав на колени возле ее кровати, зарылась лицом в одеяла. Алиса молча гладила идеально подкрашенные волосы матери и вдруг спросила:

– Ты привезла мне «Встречу», ма? Я просила Леже передать тебе…

Елизавета Григорьевна трясущимися руками извлекла из сумки коробку с одеколоном. Алиса взяла ее, открыла, достала флакон и, изучив его левым, здоровым глазом со всех сторон, поставила на столик возле кровати. Они немного поговорили обо всем, Елизавету Григорьевну удивило спокойствие Алисы и какие-то вопросы, показавшиеся ей странными. Что могла она сказать, например, о том, взошел ли укроп на клумбе под окном бабушкиного дома, или сколько лет живут осьминоги?

– …Хватит, хватит печалиться. И скажи бабушке, что теперь уже со мной ничего плохого не произойдет. Баста – весь запас невезения я израсходовала, управилась за тридцать три года, – успокоила на прощание мать Алиса.

В коридоре Елизавету Григорьевну ждали Лукка и доктор Динстлер.

– Все в порядке, можете заходить, господин Бенцони, – сказала она, и тот, сопровождаемый одобрительным кивком доктора, нерешительно открыл дверь. Йохим деликатно отошел к окну. Ему показалось, что он простоял там вечность, изучив трещины в краске, форму шпингалетов и рисунок прожилок на мраморном подоконнике. Наконец мужчина вышел из комнаты. Его голубые глаза смотрели куда-то в пространство, на скулах ходили желваки. Вдруг он резко отвернулся и, уткнувшись лбом в стену, яростно заколотил по ней сжатыми кулаками:

– Почему? Почему это случилось именно с ней?

Йохим, ожидавший грустной сцены, был все же слегка удивлен: на его взгляд, учитывая успех первой операции, положение больной не должно было вызывать такой трагической реакции. Он вошел в палату и опешил: мадемуазель Грави сидела в постели ногами к изголовью – то есть переместившись так, что изуродованная часть ее лица была обращена к стене. Оставшиеся длинные волосы были распущены, падая волной на грудь и спину, а маленькие маникюрные ножницы больной с треском вгрызались в светлые пряди. Вся кровать и ковер возле нее были усыпаны пармскими фиалками.

Йохим взял свою пациентку за руку:

– Зачем, ну зачем вы это делаете? Подождите… придет парикмахер. Мы и впрямь упустили из виду вашу прическу. Пожалуй, эта половинчатость действительно слишком экстравагантна. Завтра у вас будет чудесная модная стрижка – у нас очень хороший мастер. Точно не знаю, но, кажется, такая модель называется сейчас «дитя без мамы».

Больная смотрела холодно и зло, не удостоив Йохима ответом, но ножницы бросила и, отвернувшись лицом к стене, дала понять, что аудиенция окончена.

7

Через несколько дней предстоял новый этап восстановительной пластики – сражение с травмой верхней части лица, мешающей правому глазу. Окулисты уже выяснили, что зрение в пострадавшем глазе, хотя и нарушенное из-за рубцов на сетчатке, сохранилось. Йохима же больше всего волновала подвижность глазного яблока и восстановление надкостницы. Он вновь и вновь переворачивал труды по офтальмологии, выискивая по крохам то, что могло помочь в данном случае, и продумывал свои действия до мелочей.

Вечером накануне операции он пришел к своей пациентке, чтобы заручиться ее поддержкой. Завтра они вместе будут отвоевывать у болезни законные природные права, и от того, в каком состоянии духа будет пребывать мадемуазель Грави, зависело многое.