Людмила Бояджиева – Бегущая в зеркалах (страница 44)

Выжила и Алиса. В один прекрасный день она заметила, что лжет, лжет самой себе.

Их встречи, становившиеся все более редкими, сопровождал неизбежный рефрен. «Мы придумаем что-нибудь, мы обязательно придумаем!» – убеждали они друг друга, прежде чем разомкнуть прощальные объятия. Считая себя изгоями судьбы, гонимыми одиночками, они не понимали, что эти слова твердили и твердят все влюбленные через бездну невозможности, все бунтующие и в конце концов смиряющиеся. Они строили планы, один нереальней другого, и ждали. И однажды Алиса поняла, что никогда ничего они уже не придумают. Что самое прекрасное и ценное, оставшееся у них, – это прошлое, а мечты о совместном будущем – лишь худосочные, бледнеющие на свету реальности иллюзии.

Они расставались в Милане в канун Рождества. Лукка уезжал к себе в Парму, где ждала его к празднику семья. Алиса – в Париж, в одиночество. Они мало говорили, но испытывающе заглядывали друг другу в глаза, пытаясь понять, что же творится там на самом деле, в душе самого близкого и нужного человека, что происходит за напускным спокойствием и защитной броней равнодушия?

Рейс задерживался, и Алиса отпустила своего любимого – чужого мужа, торопящегося вернуться домой. Но Лукка медлил. Он ненавидел теперь вокзалы и проводы, затянувшиеся расставания, будто обязывающие договорить что-то важное, решить нерешенное. Он мучительно любил эту женщину в светлом плаще, отороченном золотистым мехом, – и ненавидел – ненавидел за свое бессилие, за невозможность дать ей счастье. И поэтому когда она тихо сказала: «Ступай же, ступай», – он смиренно кивнул и обещал: «Я позвоню сегодня вечером. Будь умницей, Лиса».

И ушел, затерявшись в толпе.

…Ожидание затягивалось, рейс задерживал разбушевавшийся циклон. Алиса измучилась, запертая в бетонной коробке аэровокзала, как в клетке, она явственно представляла, как в эти минуты красный «альфа-ромео» несется в потоке машин по мокрому, матово лоснящемуся в свете фар шоссе, удаляясь все дальше и дальше от нее, в другую, чужую, неведомую жизнь.

Алиса обрадовалась, когда у багажного отделения появился сержант с ищейкой – собака ей нравилась, а парень явно гордился своей питомицей, украдкой зыркая из-под козырька в поисках восторженных лиц.

«Кто он, откуда? Как зовут эту умницу, с влажным кожаным носом и легким запахом псины от густой шерсти?» – гадала Алиса и, встретившись взглядом с черноглазым полицейским, дружески кивнула ему.

…И это было единственным, что она потом могла о себе вспомнить.

15

Поздно ночью в кабинете средиземноморского дома Брауна зазвонил телефон. Он только что вернулся на остров после длительной поездки в Азию, о чем практически еще никто не знал. К тому же номер настойчиво трезвонившего телефона был известен очень немногим.

Женский голос назвал его по имени и тут же послышались всхлипывания. Женщина пыталась что-то сказать, но никак не могла взять себя в руки – рыдания мешали ей.

Остин не сразу узнал Александру Сергеевну. Старушка, неизменно проявлявшая выдержку и волю, была в крайнем смятении. Наконец, по обрывкам фраз, он понял, что произошло нечто ужасное. В катастрофе в миланском аэропорту, где неделю назад от взрыва погибли люди, пострадала Алиса. Теперь угроза жизни миновала, она останется жить, но нужен хороший врач, вернее, волшебник, потому что только чудо может спасти ее от уродства.

«Алиса? Опять Алиса!» – Остин хорошо помнил трагическую историю с Азхаром Бонисандрой, зная ее основную подоплеку: ситуация в Афганистане серьезно изучалась ИО. Потом попытка самоубийства, трудное возвращение к жизни, долгая несчастная любовь и теперь опять – нелепость, чудовищная случайность, и жертва ее – Алиса. Но при чем здесь она? Остин понимал, что Александра Сергеевна ждет не слов сочувствия, а помощи, и потому, уже на следующий день специальным рейсом Алиса была доставлена в Канны, а оттуда – в клинику Леже.

Профессор имел накануне длинный разговор с миланским доктором, выведшим мадемуазель Грави из шока и сделавшим надлежащее обследование. Обсудив все pro и contro, они решили, что больная не нуждается в помощи нейрохирурга: к счастью, мозговая травма была не очень серьезна.

Обследования, сделанные в клинике Леже, подтвердили данные итальянских медиков: небольшая гематома в височной области мозга не увеличивалась, а открытые повреждения тканей лица требовали специального хирургического вмешательства.

В этом страшном невезении Алисе, в сущности, немного повезло. Она отвернулась в сторону (кивок сержанту полиции) в тот момент, когда произошел взрыв. Обломок чего-то тяжелого, по-видимому мраморной облицовки панели, ударил ее чуть ниже левого виска, свернув челюстной сустав, повредив носовой хрящ и по касательной задев глазницу. Мягкая ткань кожи щеки, подбородка и носа была разорвана и обожжена, мышцы повреждены. Кроме того, приходилось опасаться за глаз: все зависело от хода восстановительного процесса в мозговой ткани и степени повреждения лицевого нерва.

Глава 8

Доктор Динстлер

1

В консультационном кабинете Леже проводил обсуждение состояния новой больной со своими коллегами, демонстрируя рентгенограммы, томограммы мозга, данные специальных исследований. Консилиум пришел к выводу, что больной необходим месяц общего лечения и наблюдений, а в случае благоприятной ситуации – отсутствия осложнений и негативных процессов – можно приступить к осуществлению лицевой пластики. Хотя чудес в этой области ждать было трудно.

Лишь в начале февраля, обстоятельно ознакомившись с динамикой выздоровления больной, Леже решил, что настала пора действовать. В его кабинете плакала худенькая старушка, на сей раз от радости: она знала, что внучка будет жить, и верила в маленького доктора, рассчитывавшего ликвидировать в той или иной степени внешние последствия травмы.

Александра Сергеевна теперь часто плакала – слезы появлялись сами собой от всего, что как-то было связано с внучкой: от ее музыки, книжек, качелей и яблок, от ажурных колготок на проходящей мимо девчушке, от одеколона «Встреча», появившегося в магазинах и присланного от Маргариты Ланвен, от тревожного голоса итальянца, звонившего чуть ли не каждый день.

Стаканчик с валерианой, протянутый высоким помощником профессора, задрожал в ее руке. Старушка бурно разрыдалась, уронив на колени сумочку с тем, что она берегла и теперь принесла показать всем. На ковер веером легли Алисины фотографии: Алиса-девочка с прямой спиной, восседающая на новом велосипеде, Алиса-девушка с мольбертом, в тирольской шапочке где-то на живописном альпийском склоне, Алиса в Венеции на площади Синьории со стайкой наглых голубей, слетающихся к пакетику с кормом. Один из них сидел на протянутой Алисиной руке, а другой, застыв в кадре с размазанными штрихами крыльев, собирался, видимо, присесть прямо на ее взъерошенную ветром макушку.

Йохим стал собирать листочки и, машинально взглянув на один из них, застыл – неожиданность открытия буквально парализовала его. Он быстро тасовал фото, таращил глаза, расплываясь в радостной улыбке.

– Я… я, кажется, знаю… Нет! Я точно узнаю это лицо! – Йохим протянул большой любительский снимок Леже. Алиса-подросток была запечатлена в летний день, в тот момент, когда, оторвавшись от группы сверстников, смутно обозначенных в пестро-лиственной глубине кадра, ринулась за мячом, запущенным, по-видимому, каким-то шалуном прямо в объектив аппарата. Это его округлый бок закрыл всю верхнюю правую часть кадра и его ожидаемое столкновение с фотографирующим распирало Алису вот-вот взорвущимся смехом. Ее вспыхнувшее лицо с солнечной пыльцой на высоких скулах, с сюрпризным сиянием в прозрачной глубине крыжовенных глаз было озарено тем особым светом резвящейся, распахнутой в предвкушении счастья души, которое бывает у детей за секунду до чуда. Динстлер узнал припухшую нижнюю губу, закушенную двумя крупными верхними зубами, и паутинки волос, светящиеся ореолом вокруг единственного, всегда живущего в его памяти лица.

«Да, это Она…» – Йохим рухнул на стул, оглядывая окружающих растерянно и жалобно, как человек, которому объявили, что он обречен.

На следующий день Леже пригласил ассистента Динстлера в свой кабинет:

– Присаживайтесь, коллега, я заметил, что у вас не слишком крепкие колени. Они легко подкашиваются – а я собираюсь вас удивить. Речь идет о нашей пациентке мадемуазель Грави. Вчера я понял, что вам удалось вытащить крупный козырь. Изучите все материалы, продумайте ход операции и доложите мне. Вести эту больную будете вы.

2

Вот и случилось. То, что казалось ненужным ответвлением судьбы, дурацким аппендиксом, бредом, порождением худосочной фантазии и весеннего юношеского безумия, обрело весомую реальность факта. Тонкая ниточка смутных намеков, тянущаяся от калитки соседнего дома к августовскому вечеру у реки и прервавшаяся у черного могильного гранита, объявилась вновь. Она заставляла Йохима снова и снова мысленно проделывать путь от появления девочки с обручем на плече к вчерашнему вечеру, когда Она вернулась, смеясь на дрожащем в его руке листочке картона.

Вот и случилось. Значит – все неспроста. Не зря томили детскую душу поиски неведомого – мандариновое зазеркалье граненого стекла, всякие там звенящие цветы и танцующие свечи. Значит, со смыслом, а не в приступе подростковой дури, повергали в смятение закаты и зори, звуки и краски. И не канула в небытие яростная клятва на могиле чужой, незнакомой девочки… А Ванда, а Вернер, а потоки крови и искромсанного мяса, обмороки и рвотные спазмы, апатия и пустота? Неспроста.