Людмила Бояджиева – Бегущая в зеркалах (страница 41)

Алиса с удовольствием перебирала узорчатые бусины, любуясь разнообразием орнамента.

– Когда же ты успел их высмотреть? – удивилась она.

– Ловко отвлек твое внимание гобеленом с козочками, заверив, что это подлинная флорентийская вышивка, а тебе понадобилось целых пять минут, дорогая моя художница, чтобы заподозрить надувательство, – торжествовал Лукка.

8

…В маленькой гостинице, разместившейся в уединенном особняке эпохи Чинквеченто, они представились как супруги Борджоми. Именно так, утверждала Алиса, именуется целебный кавказский источник, известный в России. Хозяин, обрадованный появлением гостей в мертвый сезон, лично провел «молодоженов» на третий этаж и торжественно распахнул двери «апартаменто». Здесь была только одна комната, зато очень большая и полукруглая, обнесенная по периметру колоннами, а весь центр ее занимала «королевская» кровать на возвышении под балдахином, поддерживаемым витыми консолями. Хозяин, заметив реакцию опешивших гостей, быстро затараторил, широким жестом приглашая их войти:

– Уверяю вас, сеньора, что эту комнату занимал сам президент Швеции, путешествуя по Италии. Именно здесь сохранилась подлинная обстановка. Вы же видите эти колонны! Настоящий мрамор, а не какая-нибудь пресованная крошка. А обивка стен и штоф над постелью – точная копия спальни виллы Боргезе – вы, конечно, узнали эти золотые лилии по пунцовому полю? – И, видя, что «молодожены» не возражают, хозяин поторопился удалиться, радостно доложив: – Ужин будет через полчаса, а ваш багаж поднимут сейчас же!

– Багажа нет, а к ужину принесите побольше цветов, – распорядился Лукка и умоляюще посмотрел на смеющуюся Алису. – Боже, в детстве я видел однажды в опере, где пела мама, как такой балдахин рухнул, когда мавр начал душить Дездемону. С тех пор я предпочитал скромную нянину кроватку своей пышной детской: у меня развилась, наверное, балдахинофобия. Но Алиса уже хохотала, обрадованная комичностью пышных декораций.

– Решено – остаемся здесь! Ты же не станешь меня душить. И вообще – не прикасайся к историческому штофу, иначе мы погибнем под лавинами пыли. Но какой вид из окон – мы висим прямо над бездной!

Высокая стеклянная дверь распахивалась на круглый балкончик, под которым мокли в мелкой дождевой мороси оливковые деревца, круто спускавшиеся по откосу вниз, в туманное, тающее в сумраке облако.

– Меня интересует, есть ли в этом музее канализация, – Лукка толкнул дверь в углу, задрапированную под стенные обои. – О, здесь-то как раз все обставлено по-королевски! Иди-ка взгляни, – поманил он Алису.

Ванная комната была размером чуть ли не в спальню, в центре с огромной мраморной ванной, стоящей на бронзовых львиных лапах. Над нею располагалась система позолоченных душей, кранов и рычагов явно антикварного происхождения. Унитаз, причудливых очертаний, скорее напоминавший надгробную мраморную урну, был стыдливо развернут «спиной» к ванне и «лицом» к огромному окну, скрытому ветвями густой туи.

– Ого, я такой царственный экземпляр еще не встречала. – Алиса рассматривала «львиные» ножки унитаза, обитую бархатом спинку и мраморные ступеньки, на которые это чудо сантехники было вознесено. – Наш хозяин наверняка может рассказать, с чьего трона скопирован этот шедевр. Не иначе чем царицы Клеопатры.

Они все еще хохотали в ванной, когда увидели прыщавого коридорного, стыдливо замешкавшегося у двери с огромным букетом мокрых оранжевых календул, несомненно только что срезанных в саду.

– Ставьте сюда и сюда, – скомандовал Лукка, указывая на тумбочки у изголовья ложа. А потом на тележке прикатили ужин, дымящийся в дюжине каких-то супниц, соусниц, блюд. По всей видимости, появление «молодоженов» в пустующем отельчике произвело переполох.

– В столь поздний час спагетти и жареный барашек! А сколько сыра и зелени! И это на родине святого Франциска, проповедовавшего простоту и воздержание, – притворно засомневалась Алиса.

– Отдавать нищим ничего не будем. Грешить так грешить. – Наполнив бокалы, Лукка поднялся: – Алиса, несколько серьезных слов для тебя. Может быть, это даже клятва… Я клянусь именем той, чей образ мы видели сегодня и на кого ты удивительно похожа, клянусь, что на коленях просил бы тебя стать моей женой. Клянусь, что не могу сейчас сделать это и что буду жить ради того дня, когда моя клятва сможет осуществиться. Ты – моя женщина, Алиса, mia d’oro bambini.

К утру Алиса была уверена, что Лукка – единственный мужчина и что жизнь ее специально делала такие странные, загадочные виражи, чтобы подвести к этой встрече. Все прояснилось и заняло свои места. Высшие силы не издевались, они учили ее любить, любить по-настоящему, и готовили приз за безропотное терпение.

Лукке уже исполнилось тридцать семь, но он совсем не преувеличивал, уверяя, что за последние двадцать лет не прибавил ни унции.

– Если только за счет этой шерсти. Потянет, наверное, килограмма на два, – усмехнулся он, вороша кудрявые завитки на своей груди. – Я тебе еще не сказал, стеснялся, что и Микеланджело лепил своего Давида с моего предка. Впрочем, это сразу заметно. – Лукка принял скульптурную позу, облокотившись на каминную полку и скрестив кривоватые ноги. Алиса восторженно захлопала в ладоши. Лукка действительно казался ей совершенством, хотя вовсе и не был красив, скорее обаятелен и, несомненно, наделен мужской привлекательностью. В занятиях любовью он был так же непосредствен и увлечен, так же заботлив и неуклюже нежен, как и во всем, к чему бы он ни прикасался.

9

Своим бойким французским Лукка был обязан, прежде всего, матери, имевшей галльских предков и культивировавшей в доме французское воспитание. А вот голубые глаза сына черноглазые родители предпочитали не замечать, поскольку они служили подтверждением тайных домыслов: поговаривали, что в беременности певицы виновен вовсе не граф Бенцони, а норвежский тенор, певший с ней в тот сезон «Травиату».

Может быть, от беспечной голосистой матери, умершей в тридцать пять лет, так мало успевшей дать своему единственному сыну, унаследовал питомец мрачного дома Бенцони веселый нрав и страсть к лицедейству. Он всегда любил дурачиться, а сейчас ему особенно нравилось то, что Алиса с лету подхватывала предложенную игру.

…Алиса нежилась в огромной ванне, когда двери распахнулись и возникла фигура «красной рабыни», прибывшей для «омовения Клеопатры». Бедра Лукки были повязаны ярким полотенцем, а томатный соус, намазанный на щеки, лоб и подбородок, капал прямо на Алисин бюстгальтер, прикрывавший грудь «рабыни».

– С ума сошел! У меня же с собой нет других вещей, – испуганно взвизгнула Алиса.

– Эта часть туалета госпоже совсем не нужна. У нас в Египте такое не носят, – «рабыня» сняла бюстгальтер и брезгливо подняла его над унитазом. – Сейчас свершится ритуальная казнь преступника в жерле вулкана. Он приговаривается к смерти за сокрытие красоты! – И прежде чем Алиса успела что-либо произнести, ее белье исчезло в водовороте.

– Теперь ваша преданная рабыня приступает к омовению своей повелительницы при помощи вот этого чудесного растения, – «рабыня» приблизилась к «Клеопатре» с мочалкой из какого-то огурцеобразного войлока.

– Смотри, прекраснейшая, – что за удивительную вещь мне удалось откопать! Только в нашей итальянской глуши еще используют это высушенное растение вместо губки. И знаешь, моет замечательно. Я лично растирал этим предметом своих старших сыновей до двенадцати лет, когда мы посещали термы. Старшему сейчас шестнадцать, и он уже давно не нуждается в моих банных услугах. – Лукка полил мочалку шампунем. – Тебя, наверное, мама купала в последний раз лет пятнадцать назад, и с тех пор ты доверяешь свой туалет только квалифицированной массажистке. Можешь их разогнать. С сегодняшнего дня – у тебя личный банщик с большим стажем.

– Вовсе и не угадал. – Алиса подставила спину. – Купала меня не мама, а няня Веруся. И к массажистке я не хожу…

– Да, тебе в самом деле не нужны никакие массажистки. Ты – само совершенство – особенно вот так! – Лукка засмотрелся на Алису, стоящую после душа на балконе в его белой рубашке, лохматую и босую. – Сейчас же иди под одеяло и признайся: чертовски приятно иметь такие ноги! Они за версту так и вопят: «Я – классная девчонка!»

– Ноги я предпочитаю не демонстрировать – не балерина. И «девчонке» уже стукнуло тридцать! – вздохнула Алиса.

– А я-то подумал вначале, что ты моя ровесница. Эти серые длинные платья, прическа классной дамы… Конечно, такая маскировка очень гуманна по отношению к посторонним мужчинам. Для них ты должна скрывать соблазн. Но для меня – ты будешь всегда постоянным искушением, даже в девяносто лет. Знаешь, таким рыжим зверьком, который заманивает в чащу, мелькая своим пушистым золотым хвостом. – Лукка собрал в горсть длинные волосы Алисы.

– Знаю, знаю! А вот знаешь ли ты, что мое имя по-русски звучит как название этого зверя, только надо поставить ударение в конце: лиса.

– Лиса-а-а… – обрадовался Лукка. – Ты – моя Лиса!

…До вечера «молодожены» провалялись в «королевской» постели, оказавшейся очень крепкой, несмотря на свой возраст и иллюзию театральной бутафории. Они торопились рассказать друг другу как можно больше о себе, интуитивно отбирая детали и формируя именно тот образ, который должен был стать теперь для каждого из них настоящим.