Людмила Бояджиева – Бегущая в зеркалах (страница 33)

Зуев говорил сжато и точно. Подлинная трагически изломанная судьба России разворачивалась перед Остапом, навсегда разрушая ту парадную, официозно-помпезную упаковку, в которой скрывала ее советская культурно-идеологическая мифология.

Остап узнал правду о революции и красном терроре, о концлагерях и репрессиях, о фашизме и коммунизме, оказавшимися братьями. Его сознание, не способное все сразу осмыслить, впитывало информацию, чтобы потом, в нужный момент, извлечь ее из тайников памяти. Сейчас же было только одно – доверие к тихому, прерывающемуся кашлем голосу. Слушая Зуева, Остап чувствовал «животом», а вернее – своей высокопробной, не поддающейся коррозии, совестью, что правда – настоящая, единственная правда – была на стороне его классового врага.

Говорил Александр Леонидович все с большим трудом, все чаще тянулся дрожащей рукой к стакану с водой, тяжелее кашлял, зажимая платком посиневшие губы. Он старался поскорее спрятать измятый платок, но было заметно, что на его белизне расплываются большие алые пятна.

Еще неделю назад, в самом начале весны, у Зуева началось внезапное обострение застарелого туберкулеза, полученного в окопах Первой мировой и залеченного в швейцарском санатории. Виктория умерла два года назад, не оставив наследников. В соответствии с брачным контрактом Зуев получил герцогский титул. Он остался один на попечении старого немца-слуги и штата приходящей прислуги. За три дня до визита Остапа в Клеедорф старик Мартин с шофером уехали в город, за лекарством для захворавшего хозяина, да так и не вернулись. Александр Леонидович, чувствуя усиление болезни, перебрался в самую теплую комнату, прислушиваясь к каждому звуку извне. В среду, по заведенному порядку, приходили горничная и истопник, но на этот раз они не явились. Зуев уже не мог подняться, временами впадая в забытье от сильного жара. Несколько раз он снимал телефонную трубку и, услышав русские голоса, догадался в чем дело. Однажды ему показалось, что за окнами кто-то ходит. Кричать он не мог и, схватив с тумбочки тяжелый серебряный поднос, запустил им в стекло, стараясь привлечь внимание. Никто не пришел ему на помощь, и первое, что увидел больной, выныривая из бреда, было лицо Остапа.

14

– Остап, наша встреча может быть прервана каждую минуту. Не знаю, что сумел ты понять из моей сумбурной «лекции» и как сложится твоя дальнейшая жизнь. Запомни одно: то, что мы называем «жизнью», со всем невероятным нагромождением запутанных и, кажется часто, бессмысленных событий, всего лишь изнанка ковра. Нити запутаны, переплетены, оборваны и связаны словно случайно. Но стоит лишь завернуть уголок, и мы увидим удивительной красоты рисунок. В нем есть Замысел и Смысл, которые дано понять лишь тому, кто соткал ковер.

– Значит, во всем есть своя правда?

– Иногда она кажется абсурдной. Не стоит рубить с плеча. Надо лишь доверять своей совести и вере в добро.

– А как же… – начал Остап, но Зуев перебил его.

– Понимаю, вопросов много. Тебе предстоит решать их всю жизнь. Но сейчас я ставлю точку. Времени у нас мало, а мне необходимо сделать нечто чрезвычайно важное. Прежде всего, я хочу вместе с вами выпить этот последний в моей жизни глоток вина за наших Викторий. Царствие им Небесное. – Зуев поднял хрустальный бокал. – И второе. Я понимаю, что со мной что-то не так. Что-то перевернулось в моей душе и я чувствую, понимаю по-другому, чем какую-то неделю назад. Сегодня, сейчас я уверен, что должен просить тебя об услуге… Когда закончится все это – фашизм и коммунизм, и какие-нибудь еще чумные «измы», возможно, жизнь сложится так, что ты встретишься на узкой дорожке с человеком, которого должен будешь пощадить… Варя назвала его Сашенькой. Сашенька Кутузов. Друг мой, я перешел на «ты» – так требует мое сердце, а для церемоний нет времени, – Зуев судорожно глотнул воздух, – наша «партия» движется к концу, а мы так и не поняли, кто из нас победитель. Вернее, этот вопрос решаешь сейчас для себя ТЫ. Я осмелюсь полагать, мы – союзники. И с этим заверением предупреждаю – я вооружен.

Зуев достал из письменного стола браунинг и положил его перед собой:

– Я не отягощу твою совесть моим пленением, когда появятся «товарищи». Поверь, мой самостоятельный уход будет лишь формальностью – финальный свисток свыше немного запаздывает. К тому же я слишком слаб и слишком много знаю…

Остап молчал, склонив голову.

– Ты верующий? – спросил Зуев неожиданно. – Ах, что я, вам же, советским людям, нельзя. А мне можно и нужно, но я – не могу. Не получается. Все никак не выясню свои отношения со Всевышним, и хуже всего то, что, как только я начинаю веровать, что ОН – «еси», мне кажется, что мы – враги. Я не могу объяснить Его ВСЕСИЛИЯ и НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА. Я не могу понять, с чьего высокого дозволения и почему приняла мученический крест наша Родина. Я придумываю сотни ответов, но не могу смириться с суровостью приговора… Довольно, это ты будешь решать самостоятельно, наедине с НИМ, долго, очень долго. А сейчас – возьми. – Зуев извлек из глубины своего толстого свитера что-то завернутое в голубой цветастый платок. – Это наша семейная икона, переходящая уже через шесть поколений. После венчания мне отдала ее мать – единственную ценность, спасенную из нашего российского дома. Это уменьшенный список со знаменитой чудотворной Владимирской иконы Божией Матери – заступницы и охранительницы Москвы. Возьми ее себе, а если на этом свете и впрямь есть Судьба, в тайный изящный замысел которой я только сейчас уверовал, передай ее моему сыну. – Зуев на мгновение задумался, будто всматриваясь в незримую даль, и продолжал: – Мои глаза ослабли, будущее тонет в тумане. Возможно фигура, маячащая там, в дали, за пределами моей жизни принадлежит другому. Возможно… Возможно, моя просьба невыполнима. В этом случае, заклинаю тебя – мой случайный наследник, – оставь эту реликвию в своей семье. Передай дочери или сыну. Уж он-то обязательно будет. Я в этом уверен.

Остап взял небольшой тяжелый прямоугольник и спрятал его на груди.

– Обещаю вам, я клянусь… – тихо сказал он, ощутив внезапно покрывшейся «мурашками» кожей ответственность момента.

Зуев неожиданно рассмеялся:

– Довольно клятв и театральных эффектов. В эти дни здесь с вами я чувствую себя героем греческой трагедии. Я слышу дыхание Рока, во всем вижу какую-то многозначительность, и мне хочется говорить гекзаметром. А вас учили в гимназии «мертвым языкам»?

Остап не успел возразить – в этот момент за окнами раздался шум приближающегося мотора, и оба одновременно потянулись к оружию.

– Ну что же, мы, кажется, все успели. – Зуев спустил предохранитель своего браунинга.

Остап, скрываясь за шторой, выглянул в окно: по аллее к дому двигались три немецких мотоцикла, в колясках которых сидели бойцы с автоматами.

– А вот и ожидаемый вами Рок, Александр Леонидович. В форме моторизованной бригады СС. Извольте встречать. – Остап прислонился спиной к деревянной панели и, слыша, как застучали внизу сапоги, поднес дуло к виску.

– Уберите, уберите сейчас же! – железным голосом произнес Зуев. – Возьмите на себя труд и мужество выжить, вы сами убедитесь, что все намного серьезнее и сложнее, чем вам сейчас кажется. – Герцог взял пистолет из руки Остапа, поставил на предохранитель и опустил в карман своих брюк.

Распахнутая сильным ударом ноги дверь громыхнула об стену. На пороге вырос эсэсовец с автоматом.

– Руки вверх. Не двигаться! – гаркнул он.

Зуев и Остап подняли руки, и тотчас в дверях появился офицер в длинном, шоколадной кожи пальто, окидывая взглядом странную пару.

– Я – герцог Батенбергский. – Представился Зуев. А этот человек – мой коллега. Подробности я полномочен изложить лично группенфюреру Шелленбергу.

В мае пришла победа. Мир перестраивался, образуя «социалистический лагерь дружественных государств». А в начале января 1947 года в доме мадам Бусоне, вдовы, проживающей на рю Летань маленького провинциального городка на юге Франции, арендовал верхний этаж немец, эмигрант-антифашист, зарегистрировавшийся в префектуре как Остин Браун, юрист.

Глава 6

Снова Браун

1

Долгожданное известие пришло уже поздно вечером, нагрянув с незащищенного тыла. В 23.20 по рации запросил посадки на острове вертолет береговой службы, привезший заказанный Брауном спортинвентарь.

– Вы должны сами взглянуть на заказ и дать распоряжения, г-н Браун, – сказал незнакомый голос, заглушаемый шумом винта… – Мы будем через 5 минут. С нами на борту г-н Малло.

Включив сигнальные огни на посадочной площадке, Остин ожидал визитеров. Он не удивился, когда в свете прожектора из темного нутра грузового вертолета выпрыгнул Малло, а вслед за ним на поляне появился большой фанерный контейнер. – Распишитесь за доставку тренажеров фирмой «Доре», – протянул пилот Брауну какой-то чек.

Вертолет поднялся, приминая к земле воздушной волной кусты олеандров. Проследив удаляющуюся «стрекозу», Малло откинул створку ящика. Остин сразу же узнал потемневшее лицо лежащего внутри на носилках в беспамятстве человека и крепко сжал безжизненную руку:

– Я здесь, Натан, все будет хорошо.

…Это означало поражение, последствия которого трудно было предугадать. Остин уже привык к тому, что, уйдя в сорок первом на войну, так и не покинул поле сражения. Менялась линия фронта и условия боя, менялись декорации, меняли маски враги, изменился и он сам. Постоянной была опасность, риск, сопутствующий преуспевающему бизнесмену Брауну, и неистребимая воля к победе, запрограммированная в его бойцовских качествах изначально.