Лючия Беренготт – Гипноз для декана (страница 21)

— Такая тесная… — не двигая бедрами, он гладил меня по ногам ладонями — так нежно, что у меня ком поднялся к горлу. — Не спеши… дай прочувствовать. Ты… совсем как девочка… невероятно…

Ком в горле подкатил совсем высоко, грозя разразиться слезами. Как бы я хотела… чтобы он был у меня первым. И последним. Моим… навсегда.

Сука! Я прикусила губу и, не в состоянии больше переносить всю эту нежность и ласки, приподнялась, надавила бедрами и резко съехала по члену вниз, словно заглатывая его своим телом. О да! Физическая боль сразу же затмила душевную. Вот чем надо глушить непрошенные и никому не нужные чувства! Качественным трахом и болью! Как же я раньше-то не догадывалась!

Уперев ладони в мощную грудь мужчины, я зажмурилась, чтобы больше не видеть его лица и сосредоточилась на ощущении заполненности и растянутости внутри. Неужели и сейчас смогу кончить? Неужели я научила себя вагинальному оргазму? Да я с такими способностями пол-университета перетрахаю!

Напрягшись, я запрыгала, заходила бедрами вверх и вниз, скользя по этому великолепному органу, вкушая хриплые и скупые стоны. Запомни это! — интуитивно пыталась впечатать в его тело с каждым скачком и погружением его в себя. Запомни, какая я — твоя «колхозница»! Небось модели твои не такие резвые! Распластываются, небось, неженки, и принимают всё, что ты им даешь, жалобно поскуливая.

— Стой… погоди… Саф… Алина… стой тебе говорят, я… Ох, твою ж… оххх…

Его слова я услышала, как сквозь вату, совершенно на них не отреагировав. Равно как и на руки, пытающиеся сдержать мою бешеную скачку. Слишком далеко меня унесло, слишком высоко я пыталась допрыгнуть вслед за постоянно ускользающим удовольствием.

Так и не допрыгнула.

Зато Игнатьев, судя по всему, отыгрывался за нас обоих. Всё ещё не останавливаясь, я открыла глаза и тут же уперлась взглядом в его зрачки — расширенные и потемневшие. Приоткрыв рот и схватив меня за бедра, он замер в диком напряжении… несколько раз мотнул головой из стороны в сторону… и сорвался, с тяжелым, утробным стоном выстреливая где-то глубоко внутри меня.

Я прыгала на нем до последнего, буквально выдаивая его, словно моё тело хотело оставить себе на память хоть что-то, хоть каплю от этого могучего мужского организма. И только, когда всё закончилось, я поняла, что я наделала.

— О боже… простите меня… я не хотела… — в ужасе я закрыла рот руками.

Теперь он меня точно возненавидит. Мало того, что я не дала ему надеть резинку, он теперь будет думать, что я специально заставила его кончить внутри меня, чтобы залететь от него и потом шантажировать.

— Я… я куплю таблетку, вы не волнуйтесь, я знаю, какую — только надо быстро, уже сегодня!

Слетев с него и с кровати, я начала метаться, собирая вещи и сброшенную одежду. Господи, что на меня нашло? А если я и в самом деле залетела, неужели придется аборт делать?! Я ведь понятия не имею, есть ли такие таблетки и сколько они стоят! А если они опасные? А если они не абортируют, а покалечат плод, и я рожу инвалида? Да я вообще не хочу никого рожать сейчас! Боже, убереги меня!

Только одевшись и натянув колготки, я оглянулась и поняла, что Игнатьев даже с места не сдвинулся. Всё также лежал на кровати — в той же позе, в которой я его оставила. Не прикрылся даже.

В растерянности остановилась, сжимая в руках сумочку и совершенно не понимая, что дальше делать и что говорить.

— Вы же верите, что я… не специально? Мне это также не надо, как и вам.

Моргнув, словно выходя из задумчивости, он резко и глубоко втянул носом воздух.

— Если и специально, то должен тебя разочаровать. А если неспециально — расслабься. Никуда бежать не надо. Я не могу иметь детей — ни с тобой, ни с кем другим. Я — бесплоден, Сафронова. Можешь хоть до смерти меня затрахать — у тебя не получится от меня забеременеть.

Глава 18

— Как… так? — в еще большей растерянности я опустилась рядом с ним на кровать.

Игнатьев равнодушно пожал плечом.

— Обыкновенно. Чего-то там недостаточно для жизнедеятельности сперматозоидов… Я не вдавался в подробности, докторам виднее. Только не вздумай меня жалеть, Сафронова — мне этот казус только на руку. Если бы не бесплодие, я бы всерьез задумался бы над искусственными методами стерилизации. У меня от детского писка критически поднимается уровень озверина в крови, если ты понимаешь, о чем я.

Это было логично, учитывая характер декана, и всё же хотелось расставить все точки над «и».

— И вы не злитесь на меня? Даже за то, что я… ну… в общем…… — я замялась и покраснела, не зная, как соединить в одном предложении всё, что я хочу сказать и местоимение «вы». И в эту самую минуту я поняла, что время перейти на «ты» прошло где-то примерно три половых акта назад. И решилась. — Залезла на тебя… без презервати…

Он не дал мне договорить, резко поднявшись и схватив меня ладонью за шею. Притянул, перекинул через себя, опрокинул на спину и закрыл рот поцелуем.

Тут же разомлев, я отдалась на волю его губам и следующие несколько минут только и делала, что пыталась им соответствовать, да еще воздух в перерывах ртом хватала.

Наконец, оторвавшись от меня, он приподнялся, осмотрел мое раскрасневшееся лицо и хмыкнул, облизнувшись, словно довольный кот.

— Обожаю видеть тебя такой — ошалевшей от поцелуев и распластанной по кровати… — его горящий взгляд под полуприкрытыми веками скользнул ниже, потом еще ниже…

Не злится, поняла я. Как минимум потому, что мы всё ещё в постели, и он всё ещё голый. Заметив, куда он смотрит, я подняла руки кверху и уперла их в изголовье, давая груди под платьем выпятиться, а самому платью задраться выше. Неудовлетворенность с последнего раза пробудила желание и заглушила все вопросы, отложив их на потом.

— Хм… — неопределенно и даже с каким-то легким удивлением произнес он, рассматривая меня, как экспонат на музейной полке. Потом медленно протянул руку и положил ее мне на грудь — легко, почти невесомо. И держал так, не двигаясь, пока дыхание мое не участилось и набухающий сосок не ткнулся ему в ладонь.

— Хочу тебя! — вырвалось у меня совершенно бесконтрольно, и тело дернулось ему навстречу.

Но он продолжал с увлечением рассматривать меня, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, и прищуриваясь. Потом медленно подцепил одним пальцем декольте моего платья, стянул его с груди. Пальцами пробежал по оголенному полушарию, заставляя меня вздрагивать под его касаниями, наклонился, всматриваясь, и зачем-то провел по груди щекой, сводя меня с ума двухдневной щетиной.

— Пожалуйста… — всхлипнула я, запрокидывая голову назад и вся выгибаясь.

— Чего ты хочешь? Скажи мне, — пробормотал он прямо мне в сосок.

— Ты знаешь… — проныла я.

— Конечно, знаю, — он усмехнулся и тихонько подул на сосок — прямо как в своей фантазии под гипнозом. — Но мне хочется, чтобы ты это сказала. Меня это… заводит.

Боже, неужели он снова «заведется»? Он вообще человек или секс-робот?!

— Хочу… хочу, чтобы ты лизнул меня… туда! — выпалила я после очередной порции прохладного воздуха, обдавшего нервные окончания в самом чувствительном месте.

Я, конечно же, имела в виду сосок, который он терзал вот уже несколько минут. Но почему-то Игнатьев понял под этим… другое.

— Запросто, — жарким шепотом выдохнул, быстро всосал-таки измученный левый сосок… и съехал вдоль по моему обнаженному телу вниз. Сильно вниз.

С запозданием поняв, что он задумал, я резко втянула ртом воздух, приподнялась на локтях и даже попыталась брыкнуться.

— Тшш… — отвлеченно шикнул он, чуть придавливая мои ноги ладонями, будто успокаивал напуганного, дикого зверька. — Не бойся, я умею это делать…

Подняв и так задравшееся платье, он потянул мои колготки вниз вместе с трусиками. И с этого момента меня будто парализовало — только и могла, что смотреть на него расширенным, остолбенелым взглядом.

О, я знала — это будет гораздо интимнее, чем всё, чем мы занимались до сих пор. В сто раз интимнее, чем моя оральная ласка ему — женщина ведь не вникает в то, что делает, когда занимается минетом. Она просто открывает рот и принимает то, что ей дают, часто закрыв глаза. Мужчина же наоборот — разглядывает женское интимное место, бесстыдно изучает его и любуется, раскрывая, словно лепестки розы, каждую складочку, каждую потаённую впадинку и выпуклость… Он — единственный, кто знает, как выглядит женский клитор — в любом его состоянии.

Именно поэтому я всегда стеснялась куннилингуса и не позволила бы Лёшику даже приблизится туда, если бы он захотел. Потому что знала — единственная мысль, которая будет одолевать меня, когда он спустится на этот уровень — а вдруг я там… страшная?! Вдруг у меня там всё сморщенное, как гриб-сморчок, или же, наоборот — всё торчит, непомерно большое, красное и распухшее?! И самое ужасное — вдруг там пахнет не так, как должно?!

Я всё ещё не была в состоянии пошевелить и пальцем, но от таких мыслей меня начало потряхивать — особенно, когда Игнатьев закончил стаскивать с меня колготки и уверенно развел мои ноги в стороны.

— Ты вся дрожишь, — заметил он, поднимая на меня удивленный взгляд. — Что с тобой? Не хочешь?

Я и в самом деле дрожала — мелкой, нервной дрожью, сжимая пальцами простынь, которую натянула на грудь. И уж точно не смогла бы сказать, хочу я, чтобы он сейчас лег между моих ног и зарылся головой туда, куда только что смотрел, или дал мне сдвинуть ноги.