Любовь Знойная – Твикс, вернись домой! История кота, которого выбросили из поезда, и девочки, которая не перестала верить. Маленькая девочка, потерянный кот и чудо, которое случилось вопреки всему (страница 4)
— Саша! — мама сняла пальто, повесила его на крючок, прошла в комнату, села на кровать рядом с дочерью. — У меня новость!
— Какая? — Саша отложила книгу, которую читала — про девочку, которая нашла волшебный мир в шкафу, — и посмотрела на маму внимательно, настороженно, потому что хорошие новости в их жизни случались так редко, что она уже почти разучилась в них верить.
— Мне предложили работу. В большом городе. В Петербурге. Хорошую работу. С нормальной зарплатой. Мы сможем снять квартиру — не эту маленькую, тесную, с ободранными обоями и скрипучими полами, а нормальную, просторную, светлую. Ты пойдёшь в хорошую школу — не в эту, где учителя устали и дети злые, а в такую, где тебе будет хорошо. У нас будет всё. Понимаешь? Всё будет по-другому. Лучше. Наконец-то лучше.
Саша замерла. Она смотрела на маму — на её радостное, порозовевшее, помолодевшее лицо, на её горящие глаза, на её улыбку, которую она не видела уже давно, слишком давно, — и чувствовала, как внутри неё что-то происходит. Что-то странное. Что-то противоречивое. Что-то, что не поддавалось описанию. Она должна была радоваться — мама права, это шанс, это выход, это новая жизнь, — но вместо радости она чувствовала что-то другое. Что-то тёмное. Что-то тревожное. Что-то, что свернулось в животе тугим, холодным клубком и не давало дышать.
— А Твикс? — спросила она — тихо, почти шёпотом, потому что голос вдруг отказал, потому что горло сжалось, потому что сердце забилось быстрее, громче, тревожнее.
Мама замолчала. Она посмотрела на Сашу — на её побледневшее лицо, на её испуганные глаза, на её руки, которые инстинктивно сжались в кулаки, — и поняла, что сказала что-то не то. Или не сказала чего-то важного. Или сказала это неправильно — слишком легко, слишком беззаботно, не подумав о том, что для её дочери этот маленький серый кот — не просто животное, а нечто гораздо большее.
— Саша, мы возьмём его с собой. Купим билет. Он поедет с нами. Всё будет хорошо. Я обещаю.
Саша выдохнула. Медленно, тяжело, словно сбрасывая с плеч огромный, невидимый груз, который только что чуть не раздавил её. Она поверила. Она хотела поверить. Она обняла Твикса — который, почувствовав её тревогу, уже подошёл и сидел рядом, насторожённый, внимательный, готовый защитить, — и прижала его к себе. Он мурчал. Он не знал. Он не понимал. Но он чувствовал — что-то будет. Что-то важное. Что-то, что изменит всё. И он готовился. Как готовятся все, кто любит, — к защите, к борьбе, к жертве.
Они начали собираться. Мама купила билеты — для себя, для Саши, для Твикса. Отдельный билет. В переноску. Всё по правилам. Всё честно. Всё хорошо. Саша складывала вещи — игрушки, книги, одежду, — и с каждым предметом, который она убирала в сумку, её сердце сжималось всё сильнее. Она смотрела на Твикса — который сидел на кровати, на самом краешке, и смотрел на неё своими зелёными глазами, в которых было столько вопросов, столько недоумения, столько тихой, покорной тревоги, — и говорила:
— Ты поедешь с нами. В новый город. У нас будет новая жизнь. Всё будет хорошо. Ты будешь со мной. Всегда.
Твикс мурчал. Он слышал. Он верил. Он не знал, что через несколько дней всё рухнет — что поезд, который должен был увезти их в новую, счастливую жизнь, станет поездом, который разлучит их, что ночь, которая должна была стать началом чего-то нового, станет началом самого страшного кошмара в её жизни, что холодная, глухая станция, название которой она даже не запомнит, станет тем местом, где её мир разобьётся на тысячу осколков. Он просто сидел. На кровати. Рядом с Сашей. И мурчал. И был счастлив. Пока. Пока был счастлив.
А Саша — маленькая, хрупкая, девятилетняя Саша с двумя жиденькими косичками и огромными серо-голубыми глазами, в которых уже начинала зарождаться та тихая, упрямая решимость, которая через несколько дней станет её главной силой, — смотрела на своего кота и думала о том, что всё будет хорошо. Обязательно. Непременно. Потому что иначе быть не может. Потому что она не позволит. Потому что она будет бороться. Что бы ни случилось. Что бы ни произошло. Она будет бороться.
Она не знала, что борьба уже началась. Не знала, что враг — равнодушие, жестокость, холод — уже рядом. Не знала, что самые страшные дни её жизни — впереди. Но она знала главное: она не одна. У неё есть Твикс. И пока он рядом — она справится. Со всем. Всегда.
РОМАН: «ТВИКС, ВЕРНИСЬ ДОМОЙ»
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «ПОЕЗД, КОТОРЫЙ УВЁЗ ЕЁ МИР»
День отъезда выдался на удивление ясным и морозным — солнце, выглянувшее из-за туч после долгих недель серой, промозглой хмари, заливало город холодным, но всё-таки праздничным светом, словно сама природа решила напоследок порадовать их хоть чем-то хорошим, хоть каплей тепла перед долгой дорогой в неизвестность. Саша проснулась рано — раньше будильника, раньше мамы, раньше всех в этом спящем, притихшем доме, — и первое, что она почувствовала, было не радостное волнение перед новым приключением, не любопытство перед незнакомым городом, который ждал их впереди, а тихая, ноющая, глухая тревога, свернувшаяся где-то под рёбрами тяжёлым, холодным клубком и не дававшая дышать полной грудью.
Твикс спал рядом — на подушке, свернувшись в тугой пушистый клубочек, прижавшись к её щеке тёплым боком, и его мурчание — ровное, глубокое, убаюкивающее — было единственным, что хоть как-то успокаивало Сашу в это утро, наполненное сборами, суетой и тем особенным, щемящим чувством, которое бывает у людей, покидающих дом, где прошла — пусть не самая счастливая, но всё-таки жизнь. Она лежала, не двигаясь, боясь потревожить кота, и смотрела в потолок — на старые, пожелтевшие разводы, на тонкую трещину, пробегавшую от угла до середины, на выцветшую люстру с тремя лампочками, одна из которых давно перегорела, — и думала о том, что видит всё это в последний раз. Завтра — точнее, уже сегодня, через несколько часов — они уедут, и эта квартира, такая маленькая, такая тесная, такая неудобная, но такая родная, опустеет, затихнет, замрёт, как замирает всё, что теряет своих обитателей, свою душу, свой смысл.
Мама тоже не спала — Саша слышала, как она ходит по кухне, как звякает чашками, как шелестит пакетами, укладывая последние вещи, — и в этих звуках было что-то такое, от чего на глаза наворачивались слёзы. Что-то прощальное. Что-то окончательное. Что-то, что говорило: «Всё меняется. Всё уже изменилось. Обратной дороги нет». Саша встала — тихо, осторожно, чтобы не разбудить Твикса, — и прошла на кухню. Мама стояла у окна — худая, уставшая, но с тем особенным, светлым выражением лица, которое бывает у людей, стоящих на пороге новой жизни и всё-таки верящих, что там, за порогом, их ждёт что-то хорошее. Она обернулась, увидела Сашу, улыбнулась — той самой улыбкой, которую Саша не видела уже давно, слишком давно, — и сказала:
— Доброе утро, солнышко. Готова?
Саша кивнула. Она не была готова. Она не знала, как быть готовой. Но она кивнула — потому что надо было кивнуть, потому что мама ждала, потому что отступать было поздно, потому что поезд уже был куплен, билеты уже лежали на столе, и жизнь уже неслась вперёд с той неумолимой быстротой, которая не спрашивает разрешения и не даёт времени на раздумья.
Они позавтракали — молча, торопливо, не чувствуя вкуса еды, — и потом начали собираться. Мама проверяла документы, пересчитывала деньги, укладывала продукты в сумку, и в её движениях была та особая, нервная чёткость, которая бывает у людей, делающих важное дело и боящихся что-то забыть. Саша складывала свои вещи — игрушки, книги, тетрадки, — и с каждым предметом, который она убирала в рюкзак, её сердце сжималось всё сильнее. Она смотрела на Твикса — который сидел на кровати, на самом краешке, и смотрел на неё своими невозможными зелёными глазами, в которых было столько вопросов, столько недоумения, столько тихой, покорной тревоги, — и говорила ему:
— Ты поедешь с нами. В новый город. У нас будет новая жизнь. Всё будет хорошо. Ты будешь со мной. Всегда.
Твикс мурчал. Он слышал. Он верил. Он не знал, что через несколько часов всё рухнет — что поезд, который должен был увезти их в новую, счастливую жизнь, станет поездом, который разлучит их, что ночь, которая должна была стать началом чего-то нового, станет началом самого страшного кошмара в её жизни. Он просто сидел. На кровати. Рядом с Сашей. И мурчал. И был счастлив. Пока. Пока был счастлив.
Они вышли из дома в половине десятого. На улице было холодно — тот особый, колючий, пронизывающий холод, который бывает только в конце января, когда зима уже устала, но всё ещё не сдаётся, не уходит, не отпускает. Саша несла переноску с Твиксом — маленькую, пластиковую, с решётчатой дверцей, — и кот сидел внутри, прижавшись к стенке, и смотрел на неё сквозь прутья своими зелёными глазами, и в этих глазах было столько доверия, столько спокойствия, столько тихой, ни на что не опирающейся веры, что Саша чувствовала, как что-то внутри неё сжимается, сжимается, сжимается — и не отпускает. Она несла его — бережно, как величайшую драгоценность в мире, — и думала о том, что всё будет хорошо. Обязательно. Непременно. Потому что иначе быть не может. Потому что она не позволит. Потому что она будет бороться. Что бы ни случилось.