Любовь Знойная – Твикс, вернись домой! История кота, которого выбросили из поезда, и девочки, которая не перестала верить. Маленькая девочка, потерянный кот и чудо, которое случилось вопреки всему (страница 1)

Твикс, вернись домой! История кота, которого выбросили из поезда, и девочки, которая не перестала верить. Маленькая девочка, потерянный кот и чудо, которое случилось вопреки всему

Глава

ПРЕДИСЛОВИЕ (от Саши, спустя годы)

Когда мне было девять, я потеряла своего кота.

Его звали Твикс. Он был серый, с белой грудкой и зелёными глазами. Я нашла его на улице, когда он был совсем маленьким. Он дрожал, был голодный и больной. Я принесла его домой и сказала маме: «Он останется». Мама вздохнула, но не прогнала его. Так Твикс стал моим.

Он спал со мной. Ждал меня из школы. Мурчал, когда мне было страшно. А мне было страшно часто. После того как папа ушёл, я боялась темноты, шума, одиночества. Твикс был моим лекарством. Моим солнцем. Моим другом.

А потом мы поехали в другой город. Ночью Твикс выбрался из переноски. Я спала и не знала, что в это время решается всё. На глухой станции его выбросили на мороз. Я узнала об этом утром. И с этого утра начался мой самый длинный январь.

Я плакала. Я кричала. Я не верила. Взрослые говорили: «Успокойся. Это просто кот». Но это был не просто кот. Это был Твикс. Он не мог умереть. Он не мог бросить меня. Я знала, что он жив. Я чувствовала это. И я искала.

Эта книга — про то, как я искала. Про добрых людей, которые помогали. Про злых, которые смеялись. Про маму, которая устала, но не сдалась. Про бабу Нюру, которая спасла Твикса. Про Леру, которая стала моей подругой. Про дядю Петю, который не закрыл глаза. Про всех, кто верил вместе со мной.

Я пишу это спустя много лет. Твикс уже старенький. Он спит на подоконнике и мурчит. Но я до сих пор помню тот холод. Тот страх. Ту пустоту. И то чудо, которое случилось.

Я пишу эту книгу для всех, кто потерял. Для всех, кто ждёт. Для всех, кто не перестаёт верить. Пусть у вас всё закончится хорошо. Как у нас с Твиксом.

Он вернулся. Я знала. Я всегда знала.

РОМАН: «ТВИКС, ВЕРНИСЬ ДОМОЙ»

ГЛАВА ПЕРВАЯ. «КОТ С ОБМОРОЖЕННЫМ УХОМ»

Осень в тот год выдалась на редкость промозглой, сырой и какой-то безнадёжно серой, словно сама природа, утомлённая долгим жарким летом, решила поскорее укутаться в тяжёлые, низкие тучи и забыть о солнечном тепле до самой весны, до того самого дня, когда первые робкие лучи снова коснутся озябшей земли. Первый снег, выпавший ещё в начале октября, растаял так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь грязную, хлюпающую под ногами кашу, которая противно липла к подошвам ботинок и заставляла редких прохожих морщиться, втягивать головы в плечи и ускорять шаг, чтобы поскорее добраться до тёплых, освещённых подъездов, где пахло сыростью, кошками и чужой, но всё-таки жизнью.

Саша шла из школы одна, как и всегда, и в этой привычной, давно уже не пугающей, но всё ещё ноющей одинокости было что-то такое, к чему она успела привыкнуть за последние два года, но что так и не стало для неё нормой, не перестало причинять тихую, глухую боль где-то глубоко под рёбрами, там, где обычно живёт то самое чувство, которое взрослые называют одиночеством, а дети просто ощущают как холодок внутри, не дающий ни согреться, ни уснуть спокойно, ни поверить, что завтра будет лучше, чем вчера.

Ей было девять лет. Девять — это возраст, когда мир ещё кажется огромным, полным чудес и открытий, когда каждый день приносит что-то новое, а будущее представляется бесконечной, сверкающей лентой, по которой можно идти и идти, не зная усталости, не зная страха, не зная разочарований. Но Саша была не такой, как другие дети. Она была маленькой — настолько маленькой и хрупкой, что её часто принимали за первоклассницу, а то и вовсе за детсадовку, и она давно перестала обижаться на это, потому что обида требовала сил, а сил у неё оставалось всё меньше и меньше с каждым днём. Худенькая, с тонкими, как прутики, ручками, с острыми лопатками, которые предательски проступали сквозь любую кофточку, с бледным, почти прозрачным лицом, на котором выделялись лишь огромные, широко распахнутые серо-голубые глаза — такие глаза бывают у детей, которые слишком рано узнали, что мир не всегда добр, но всё ещё, вопреки всему, продолжают искать в нём свет.

Волосы у неё были светлые, почти льняные, тонкие и пушистые, как одуванчиковый пух, и она постоянно заплетала их в две жиденькие косички, которые торчали в разные стороны и придавали ей вид ещё более беззащитный, чем она была на самом деле. Носила она одну и ту же куртку — старенькую, выцветшую, когда-то синюю, а теперь ставшую мутно-серой, с оторванной нижней пуговицей и зашитым грубыми нитками рукавом. Куртка была ей велика — мама купила её на вырост, когда Саше было семь, и с тех пор она так и висела на её худеньких плечиках, как чужая, добавляя её облику что-то трогательное и одновременно щемящее, как будто эта маленькая девочка пыталась спрятаться в одежде от всего мира, но мир всё равно находил её, добирался до неё, заставлял чувствовать.

Мама Саши, Наталья Сергеевна, работала медсестрой в городской поликлинике — работа тяжёлая, неблагодарная, плохо оплачиваемая, но другая работа им была недоступна, потому что Наталья не имела ни высшего образования, ни связей, ни времени, чтобы искать что-то лучшее. Ей было тридцать четыре года, но выглядела она старше — усталое, осунувшееся лицо, ранние морщинки вокруг глаз, потрескавшиеся от постоянного мытья рук и дезинфекции ладони, волосы, крашенные дешёвой краской в тусклый каштановый цвет, которые она стягивала в тугой пучок на затылке, потому что распущенные волосы мешали работать. Она была высокой и худой, с прямой спиной и той особенной осанкой, которая бывает у людей, привыкших держаться, несмотря ни на что, и не сдаваться, даже когда силы давно уже на исходе. В её глазах — таких же серо-голубых, как у Саши, только потухших, уставших, повидавших слишком много чужой боли, — читалась та тихая, упрямая решимость, которая помогает людям выживать в самых тяжёлых условиях и которая передаётся детям вместе с генами, вместе с молоком матери, вместе с первым вздохом.

Муж Натальи, отец Саши, ушёл из семьи два года назад — просто собрал вещи, сказал, что устал, что не может больше, что хочет жить для себя, и ушёл в неизвестном направлении, оставив после себя пустоту, которая заполнила всю квартиру, все уголки, все щели, и которую Саша с мамой так и не смогли ничем заполнить. С тех пор Саша почти не спала по ночам — ей снились тревожные, тяжёлые сны, в которых отец уходил от неё по длинному, тёмному коридору, а она бежала за ним, но не могла догнать, не могла крикнуть, не могла даже пошевелиться, и просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем, с ощущением, что мир рушится, а она не может ничего сделать, чтобы его удержать. Она боялась темноты — той густой, вязкой темноты, которая приходила по вечерам и заполняла комнату, как чёрная вода заполняет тонущий корабль. Она боялась громких звуков — особенно тех, которые напоминали хлопок двери, потому что именно так звучал тот момент, когда отец ушёл. Она боялась оставаться одна — а оставалась она одна почти всегда, потому что мама работала до восьми, а иногда и до девяти, и Саша сама открывала дверь своей маленькой квартиры, сама разогревала вчерашний суп, сама садилась за уроки, сама ложилась спать в пустой комнате, где тишина звенела так громко, что казалось, будто она вот-вот разорвёт перепонки и заполнит собой всё пространство, не оставив места ни для чего другого.

Она никогда не жаловалась. Ни маме, ни бабушке, которая звонила раз в неделю из далёкого северного городка и говорила одно и то же — «держись, Сашенька, всё будет хорошо», — ни редким подругам, которые давно перестали звать её гулять, потому что у них были свои компании, свои секреты, свои маленькие миры, куда Саше доступа не было и, честно говоря, уже не хотелось. Она просто жила — тихо, незаметно, привычно. Как живут многие дети, у которых детство закончилось чуть раньше положенного срока и которые научились не показывать, как им на самом деле страшно и одиноко, научились улыбаться, когда хочется плакать, научились молчать, когда хочется кричать, научились быть сильными, когда на самом деле хочется просто уткнуться в чьё-то тёплое плечо и забыть обо всём.

В тот день — а это была пятница, последний учебный день недели, который все дети ждут с нетерпением, потому что впереди выходные, свобода, возможность поспать подольше и заняться тем, чем хочется, — Саша шла домой особенно медленно. В школе было плохо. Не то чтобы её обижали — нет, физически её никто не трогал, — но было что-то другое, более тонкое и более болезненное. На перемене девочки из её класса собрались в кружок и о чём-то шептались, а когда Саша подошла, замолчали и посмотрели на неё такими глазами, будто она была чужой, лишней, ненужной. На уроке рисования учительница похвалила её рисунок — серого кота, сидящего на подоконнике и смотрящего в окно, — но никто из одноклассников не сказал ни слова, не подошёл, не посмотрел, и Саша почувствовала себя такой одинокой, такой невидимой, такой прозрачной, что захотелось просто исчезнуть, раствориться в воздухе, перестать быть.

Она брела по улице, не глядя по сторонам, уставившись в мокрый, грязный асфальт, по которому текли тонкие ручейки талого снега, и думала о том, что дома её ждёт пустая, холодная квартира, что мама придёт только поздно вечером, уставшая и молчаливая, что уроки придётся делать самой, что ужин будет состоять из вчерашней гречки с котлетой, которую она разогреет в микроволновке, и что вечер снова будет тянуться медленно, как резина, наполненный тишиной и одиночеством. Она думала об отце — где он сейчас, что делает, помнит ли о ней, — и от этих мыслей становилось ещё тяжелее, потому что ответов не было, а вопросы жгли изнутри, как маленькие угольки, которые никак не погаснуть.