Любовь Попова – Запомни, ты моя (страница 37)
Меня проводят по бесконечным коридорам, стены которых покрашены в коричневые и серые тона, и кидают в одну из камер, не особо беспокоясь, что я снова могу удариться головой и больше не очнуться.
— Где второй?! — успеваю, пока провожатые не ушли.
— Меня он не интересовал. Там оставил, — отвечает свинья и с мерзкой сальной ухмылкой осматривает меня. — Скоро придет врач. Нам же нужен здоровый мальчик.
Он, хохоча, уходит, а у меня от этого смеха перед глазами темно становится. И дело не в том, что здесь мало, что можно разглядеть. Обычная кровать с матрасом. Умывальник, унитаз и окно под потолок, в которое можно заглянуть, если встать на край раковины.
Я быстро снимаю кобуру, проверяю пистолет. Девять патронов. Можно убить охранника, потом еще двух на входе, но скорее всего к этому времени меня самого пристрелят.
Придется снова проситься на прием к этой свинье, как бы его не звали. Но прежде нужно хотя бы продезинфицировать раны, чтобы были силы бежать, когда это понадобится.
Недолго мучаюсь о том, куда спрятать пистолет. Рву матрас и засовываю кобуру почти в середину. Затем ложусь на него, с удивлением отмечая, что он ничем не пахнет. Обычный новый матрас. Собственно, если вспомнить, какие в России тюрьмы и детские дома, то здесь почти сносно. Если не думать, что это за место и что со мной собираются сделать.
Спустя только час мне приносят какую-то похлебку. Ее я, даже не задумавшись о содержании, выпиваю. Голодовка не поможет, а силы нужны. И еще только через час приходит врач, высокий черный мужик в белой маске и халате.
Он бегло осматривает рану на ноге, руку и что-то бормочет, судя по всему, на арабском.
— Массаж простаты делать не будете? — пытаюсь пошутить, сраженный страхом. Все-таки изнасилование таким амбалом может спокойно привести к смерти. Смотрю в черные глаза и вижу там смешинки. Ей богу.
— Тебя надо зашивать, — говорит амбал на очень плохом русском, но у меня как будто внутри тепло разливается от простых слов на родном языке.
Боже, вот я трус. Всего несколько часов неизвестно где, без возможности спасения, а уже готов сдохнуть от паники.
«Возьми себя в руки», — ору себе мысленно.
— Жопу лучше мне зашейте, — предлагаю со слабой улыбкой, и амбал хмыкает.
— Рот тоже? — говорит он на корявом русском, а потом уже что-то на голландском. И в камеру входят двое, подхватывают меня и куда-то несут. И снова бесконечные коридоры, снова бесконечные двери. Пока все не сменяется ярким светом, судя по всему, больничного крыла.
Меня относят на кушетку, где амбал требует снять водолазку и принимается дезинфицировать рану и бинтовать руку. Судя по всему, в этом притоне заботятся о своих рабах.
Вон там даже беременным шлюшкам какие-то штуки на животы прикрепили, чтобы проверить сердцебиение, судя по приборам. Девушки все совершенно разные. Словно многонациональная больница, где они общаются между собой, и кто-то даже смеется. Как в этом месте вообще можно смеяться?
И только одна не веселится.
Потому что глаза у нее по пять рублей.
А я всматриваюсь сквозь несколько метров расстояния и открываю рот в немом крике. Меня как будто кипятком с ног до головы облили. Сердце готово вырваться из груди, насколько сильно застучало. Я даже дергаюсь в сторону Алены, которая лежит среди других на кровати, но она быстро мотает головой, а врач начинает орать, чтобы я не шевелился.
Ногу зашивают без обезболивающего, но у меня в голове настолько каша, что сейчас отрежь ногу, я не почувствую.
Что она, твою мать, здесь делает?!
Глава 48. Алена
— Лина… — я сначала даже не понимаю, откуда в этой части Европы знают мое имя. Раньше я не бывала в Англии, да и, если честно, не знала о существовании этого острова. Мое образование ограничивалось тем, что мне преподносила жизнь. — Рад, что успел тебя застать. В курсе, что на тебя ведется охота?
Я поднимаю глаза от детей, прячу их за спины. Почему-то только сейчас приходит мысль, что, может быть, не стоило уходить из дома. Дети не успели на паром и сидели на берегу, ждали следующего. Но, может быть, в умную голову Ани все-таки закралась бы мысль, что нужно вернуться к родителям.
Но теперь уже поздно о чем-то жалеть, приходится стоять напротив, как обычно, одетого с иголочки Роберто и надеяться, что его люди не убьют нас прямо сейчас.
— Разве охотник не вы? — спрашиваю осторожно… Может время потянуть, может Юрию уже передали сообщение, и он едет сюда?
— Считай меня спасителем. Потому что если кто-то узнает, что ты стала разбрасываться настоящими именами в своих писульках, то тебя бы не оставили в живых. И всех, кто в этом замешан.
— О чем вы говорите?
— О твоем опусе, текст которого попал ко мне на днях. Надеюсь, ты понимаешь, что в этом бизнесе таких ошибок не прощают.
— Понимаю. А кто вам их передал? — вопрос кражи всего нескольких страниц был открытым.
— Доброжелателей у тебя хватает. Фамилия «Мордасова» о чем-то говорит?
— Надя, значит?
— Милая девушка, хотя несколько неадекватная.
— А вы адекватны? Отпустите детей и поговорим как взрослые люди.
— У тебя с Самсоновыми много общего. Вы лезете туда, откуда выхода нет. Забирайте их, — командует Роберто своим амбалам, но я пячусь, спиной чувствуя панику детей. В голове сплошной кавардак, что делать, не знаю. Одна лишь мысль: детям туда нельзя.
— Лина, я наслышан о ваших способностях, но не на этом же сроке, — посмеивается Роберто, когда я на автомате принимаю боевую стойку.
Амбалы уже обходят нас по кругу, но тут я вижу вдалеке машину Юры. Он один, и что он сможет сделать, кроме как попасть под пулю?
Именно в такие моменты мозг выдает работу не на свои привычные десять процентов, а на все сто. Именно поэтому я хватаю Сергея и бегу к воде с криком: «Аня, прыгай!».
Кидаю сына Юрия в воду, Аня прыгает за ним, а сама остаюсь на берегу, тут же схваченная человеком Роберто.
— Ты решила их утопить? — шипит он и смотрит на темную гладь воды, но прыгать команды не дает, потому что вдалеке слышны сигналы полиции и вертолеты. — Впрочем, сойдешь и ты. Поехали!
Мы загружаемся в машину, и я, повернув голову как можно незаметнее, вижу, что Юра прыгает в воду.
Прикрываю глаза, надеясь, что хоть сейчас поступила правильно.
Никита на мой рассказ промахивается и не может поставить капельницу в вену манекену, на котором учится. Сделать его медбратом было единственной возможностью для общения, чтобы никто не понял, что мы знакомы. Я курс медсестры проходила неоднократно с самого детства. Когда рядом никого нет, волей-неволей приходится учиться подобным вещам. Ну а Никита тоже старается, потому что знает: иначе его просто запрут в камере два на два.
— Много болтаете, — шикает Омар, и я неловко улыбаюсь, но тут же отхожу от Никиты и его манекена к реальным пациентам.
Встретить здесь Омара было настоящим чудом, в которое никогда не верил Юрий. Совпадение? Возможно. Но то, что он здесь работает уже несколько лет, с тех самых пор, как помог бежать, да еще и дослужился до старшего врача, говорит о многом. Он принимает роды, оперирует, проводит извлечение органов для пересадки. Если вдуматься, то в его обязанности входят страшные вещи, но немногие знают, что при всем при этом этот огромный араб остался человеком.
Он узнал меня, как только Роберто привез сюда. Именно его привели на мой осмотр, и он сразу повел меня в больничное крыло, чтобы проверить сердцебиение ребенка, а по дороге обругал, когда я кратко рассказала свою историю.
— Сидела бы у этого Самсонова, — шипел он тогда на Арабском.
— Тогда забрали бы их, а не меня.
— Ты дура, если думаешь, что сможешь спасти всех. Сейчас ты должна думать о ребенке.
— Я думаю… Правда.
— Тогда бы ты не оказалась здесь.
Он, конечно, прав, но если бы мне пришлось начать тот злополучный день заново, то я бы все повторила. Потому что никто из детей не заслуживает здесь находиться. Я не знаю, как именно в этом месте обращались с пленными нацисты, но точно знаю, что то, что происходит сейчас, настоящий ад. Я пользуюсь привилегиями, потому что за меня будут требовать выкуп, но знаю, что переживают другие. Крики о помощи — это ежедневная музыка этих стен, а лечение без наркоза норма. Не выжил, в утиль. Не выдержала группового изнасилования, значит, не пригодна для работы проституткой. Только к девственницам здесь было особое отношение. Поэтому перестав ею быть, я нашла возможность сбежать. Не без помощи Омара.
Теперь он командует Никитой и обучает его медицинским премудростям. Не знаю, почему, но встретить здесь Никиту мне показалось знаком судьбы. Раньше я только мечтала об этом, и вот мечта сбылась, но как обычно не там, где надо и не так, как надо.
Никита трясущимися руками находит вену, вставляет иглу и с торжествующей улыбкой оборачивается на меня. Лицо его закрыто маской, но по глазам я все вижу. Но радость заканчивается, потому что его тут же ведут на практику на живом человеке. Здесь нет времени на экзамены.
— Вам надо уходить, — говорит Омар, мерцая черными глазами, и я спиной чувствую, как Никите не нравятся наши перешептывания. Если этот ревнивый дурак будет мне еще что-то предъявлять, я сама его прирежу. — Если ты родишь здесь, ребенка никогда больше не увидишь.
— Юрий найдет нас, он видел номера машины.