Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 65)

Глава 78.

Я потеряла счёт времени. Не знаю, сколько мы уже так целуемся, жадно врезаясь друг в друга губами, пробуя на вкус это безумие — снова и снова…

Пока Рустам вдруг не сжимает мои ягодицы, легко, но властно поднимая меня в воздух.

Он разворачивает меня и усаживает на своё место — прохладная поверхность кушетки обжигает кожу, заставляя тело мелко вибрировать от напряжения.

Его пальцы, обмотанные пластырем, скользят по моим бёдрам, бесцеремонно задирая длинный подол платья.

Он находит резинку тёплых колгот и тянет их вниз, медленно и неотвратимо оголяя каждый миллиметр моей пылающей кожи.

Стискиваю зубы, когда его ладонь с силой вжимается в промежность, всё ещё прикрытую трусиками. Но сейчас это не кажется крепостью.

Лишь тонкая, жалкая шторка, ставшая последним искушением перед неизбежным падением.

Он давит туда, заставляя меня выгнуться навстречу, пока вторая рука освобождает мои ноги от колгот, позорно свисающих с одной ступни.

Я и сама уже не могу просто сидеть и ждать.

Пальцы дрожат от адреналина, когда я дёргаю шнурки на его шортах, распуская их одним рывком. Оттягиваю резинку и почти сразу касаюсь его — твёрдого, как раскалённая сталь.

Сжимаю крепче, словно это единственная опора в той безумной буре, в которую я добровольно шагнула.

Губы Рустама снова накрывают мои, когда мои ноги раскрываются слишком широко, полностью открываясь его взгляду. Хлопковые трусы в цветочек с треском расходятся по швам, обнажая мою намокшую готовность.

— Давай, давай… впусти уже меня, — хрипло выдыхает он, обхватывая мои ягодицы и сжимая их до синяков.

Я сама направляю его в себя, чувствуя, как горячая головка скользит по влажным складкам, раскрывая их под напором.

Ещё мгновение — и он вбивается внутрь до самого предела, заполняя болезненную пустоту и заставляя меня задохнуться от острой, почти первобытной полноты.

Я запрокидываю голову, ощущая между пальцами столько влаги, что становится почти не по себе… Но всё это тонет в бешеном ритме, который он задаёт без всякого предупреждения.

Он входит в меня с влажными, оглушающими звуками, нависая сверху монолитной стеной.

Руки сами находят его плечи — я вцепляюсь в них, чтобы просто удержаться в этом темпе, пока кушетка под нами ритмично и гулко бьётся о стену, а задница липнет к искусственной коже.

Но все эти звуки и мысли о правильности происходящего теряют смысл. Остаётся только эта тягучая, невыносимо сладкая волна удовольствия, рождающаяся где-то глубоко в животе и затапливающая всё моё существо.

Я цепляюсь за его плечи так, будто он — последняя точка опоры перед падением в пропасть.

Ногти впиваются в кожу, оставляя красные полумесяцы, а он даже не морщится — только рычит тихо, почти по-звериному, от этого маленького проявления моей ярости и желания одновременно.

Каждый толчок теперь отзывается где-то под рёбрами, будто он достаёт до самого сердца и сжимает его в кулаке.

Я пытаюсь дышать — коротко, рвано, через приоткрытый рот, но воздух заканчивается раньше, чем успевает наполнить лёгкие.

Запрокидываю голову, а в горле застревает стон, который я уже не в силах проглотить.

Он вдруг замедляется. Очень сильно. Мучительно, почти издевательски.

Выходит почти полностью — так, что я инстинктивно сжимаюсь, пытаясь удержать его внутри, — и входит снова, медленно, до упора, позволяя мне прочувствовать каждый сантиметр, каждую пульсирующую вену.

Всхлипываю — не от боли, а от того, как невыносимо остро это ощущается. Как будто все нервные окончания разом решили взорваться.

— Тише… — выдыхает он прямо мне в губы, хотя сам дрожит от напряжения. — Чувствуй.

Я и чувствую. Слишком сильно. Слишком глубоко. Слишком...

Мои бёдра сами подрагивают, пытаются ускорить, поймать тот бешеный ритм, который был минуту назад, но он не даёт.

Держит меня за талию мёртвой хваткой, заставляя принимать только то, что он сам решает мне дать.

И от этой беспомощности, от этой сладкой власти над моим телом внутри меня что-то ломается — окончательно, безвозвратно.

Я выгибаюсь, пытаюсь прижаться грудью к его груди, ищу хоть какой-то дополнительный контакт, хоть крошечную ласку, которая смягчила бы это оглушительное напряжение.

Но он только наклоняется ниже, прижимает меня спиной к кушетке сильнее, так что холодный дерматин липнет к лопаткам, а мои волосы разметались по искусственной коже, как тёмные водоросли.

Его губы находят мою шею — не целуют, а именно находят.

Зубы скользят по коже, оставляя влажный след, потом прикусывают чуть сильнее, чем нужно, и я вздрагиваю всем телом, невольно сжимаясь вокруг него так плотно, что он выдыхает сквозь стиснутые зубы что-то неразборчивое, почти ругательное.

И вот тут он сдаётся.

Резко, без предупреждения возвращает тот сумасшедший темп — жёсткий, быстрый, почти наказывающий.

Кушетка снова начинает биться о стену, теперь уже в бешеном аллегро, а я уже не сдерживаю стоны — они вырываются сами, высокие, рваные, почти плачущие. Пальцы скользят по его спине, царапают, цепляются, срываются — я не контролирую ничего.

Внизу живота собирается тугая, горячая волна — она растёт с каждым толчком, становится всё тяжелее, всё невыносимее.

Пытаюсь предупредить его, сказать хоть что-то, но выходит только хриплый, надломленный:

— Я… я сейчас…

Он не отвечает словами. Просто наклоняется и впивается в мои губы так, будто хочет проглотить этот мой стон, этот мой крик, это моё падение.

Одна рука ныряет между нами, большой палец находит то самое место — и нажимает. Круговыми, жёсткими движениями, не давая мне ни секунды передышки.

Всё взрывается.

Выгибаюсь так сильно, что почти отрываюсь от кушетки, мышцы сводит судорогой, а внутри всё пульсирует, сжимается, сжимается, сжимается вокруг него — до боли, до слёз.

Рустам рычит мне прямо в рот, вбиваясь ещё глубже, ещё резче, пока я кончаю под ним, долго, судорожно, почти беззвучно, потому что воздуха не хватает.

А он всё ещё движется.

Ещё несколько толчков — тяжёлых, рваных, — и наконец замирает, вжимаясь в меня всем телом, до предела, до хруста в костях.

Член пульсирует внутри, как горячие толчки заполняют меня, и от этого ощущения снова пробегает мелкая дрожь — уже не оргазм, а просто эхо, сладкое и болезненное одновременно.

Тяжело дышим, как после бега.

Лоб его упирается в мой, потные волосы падают мне на лицо. Ни один из нас не торопится размыкать объятия.

— Есть хочешь? — его голос, хрипловатый и будничный, заставляет меня вздрогнуть.

А мне хочется только одного — сбежать. Домой. Забиться под одеяло и в сотый раз проанализировать этот безумный акт капитуляции. Трахаться с ним — это одно, но сидеть за одним столом… К этому я не готова.

— Домой хочу.

Рустам лишь поджимает разбитые губы — холодный, сухой жест, после которого не хочется задавать лишних вопросов. Он отходит, на ходу заправляя в шорты всё ещё тяжёлый, напряжённый член.

— За дверью Рамиль, он отвезёт тебя.

Киваю, медленно натягивая бельё. Руки предательски дрожат, я путаюсь в колготках, чувствуя себя максимально беспомощной.

— Да чтоб тебя! — он бесцеремонно отбирает их у меня.

Ловко выворачивает, расправляет… так уверенно, словно занимается этим каждое чёртово утро. Натягивает их на мои немеющие ноги. А мне реветь охота. Горло распирает горький удушливый ком, и я едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться прямо здесь.

— Ну и что ты ноешь? — он бросает на меня колючий, оценивающий взгляд. — Ты же кончила?

— Да, — это всё, на что хватает голоса.

Отпихиваю его, поправляю сбившуюся юбку и почти бегу к двери.

— Оля!