Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 62)

Вернее, их полное отсутствие от того, кого я жду. Хотя вот, Катя писала пару дней назад. Снова зовет на стендап, от которого она так тащится. Наверное, ей просто не с кем пойти.

Я — хреновый компаньон для таких мест.

Там, где шутки вызывать смех, я чувствую только тошноту. Наверное, на больших экранах они действительно отбирают материал, но в прокуренных клубах запретов нет.

Как не было запретов между мной и Рустамом.

Даже на разговоры.

Мы могли часами после секса обсуждать всё на свете, лежа в темноте. И это, пожалуй, самое страшное: осознавать, что только с этим подонком я чувствовала себя по-настоящему интересной. Не просто «заучкой Олей Синицыной», а кем-то важным. Т

ем, кого слушают, затаив дыхание.

Иду в ванную. Сбрасываю одежду, которая кажется мне грязной, пропитанной чужим городом и кровью. Включаю душ, выкручиваю кран до упора.

Горячая вода бьет по коже, и я вскрикиваю от резкой боли. Тут же убавляю температуру, делаю воду теплее и… реву. Снова реву, как последняя дура, размазывая слезы по лицу вместе с каплями воды. Потому что я знаю: он сейчас поедет искать мне замену. С его деньгами и харизмой он сделает это за один вечер.

А я?

Я так и останусь здесь — гордая, неприступная «любовница собственного достоинства». Одинокая и сломанная.

Иду в спальню.

Хочу переодеться во что-то домашнее, уютное, но не спешу.

Иду обнаженной, вызывающе медленно. Внутри живет странное, сумасшедшее ощущение, будто он где-то рядом. Будто он смотрит на меня из теней по углам.

*Зачем одеваться, когда одежда всё равно будет смятой валяться в углу под его тяжелым взглядом?" - говорил он.

Захожу в комнату и на миг замираю.

Сердце пропускает удар. Что-то изменилось. Словно стены придвинулись ближе, а пространство сжалось. Кровать… Он купил мне эту чертову кровать. Огромная, двуспальная, с еще запакованным матрасом. Он обещал — он сделал. Даже после всего.

Я подхожу к ней, провожу ладонью по шуршащей пленке.

Злости нет. Удивительно, но во мне нет ни капли гнева. Только мурашки, бегущие по коже от мысли, как удобно будет на этом матрасе спать. И ведь не только спать…

Я впиваюсь ногтями в плотный полиэтилен и с каким-то остервенением разрываю его. Тяну на себя, сбрасываю прозрачные лоскуты на пол, обнажая девственно-белую поверхность. Падаю на кровать и стону в голос. Громко, надрывно. Тем самым стоном, который вырывался из меня в доме Рустама.

Закрываю глаза и на мгновение переношусь туда. Я так ненавидела те пустые дни в ожидании его возвращения. Считала минуты, ждала, когда время пойдет быстрее.

Теперь я «свободна».

У меня есть книги, кино, люди, я могу уйти куда угодно. Но нет самого главного — этого электрического волнения перед новой встречей. Этой лихорадки.

Я веду ладонью по своему телу. Сначала невесомо, едва касаясь обнаженной груди с твердыми, напряженными сосками. Затем вниз, по животу, представляя, что это не мои пальцы, а его горячие поцелуи стекают к бедрам. Ниже, ниже… по внутренней стороне бедра, прямо в самый центр, где уже невыносимо влажно и жарко.

Глава 76.

Толкаю в себя палец.

Боже, как мокро. Кошмар.

Толкаю второй, чувствуя, как внутри всё пульсирует от нехватки его тяжести, его грубости. Поднимаю руку, подношу к лицу и пробую себя на вкус. Солено-сладкая. Именно так он и говорил. Именно это я чувствовала сама, когда он целовал меня там.

Целовал. Целовал. Целовал…

Наверное, на моем теле не осталось ни одного участка, который бы он не клеймил своими губами.

Я скольжу пальцами по соскам, оттягивая их, сжимая до легкой боли.

Упираю пятки в новый матрас. Сколько раз он заставлял меня делать это перед ним?

Он смотрел, не отрываясь, и мне до безумия нравилось, как он смотрит. Нравилось видеть, как наливается кровью его член, когда он наблюдает за моим бесстыдством.

Оставляю на животе мокрый след, пока пальцы наконец не добираются до клитора. Он разбух, требуя немедленной разрядки.

Я нажимаю на него, сначала медленно, нежно, а потом всё быстрее, пока не начинаю выгибаться дугой. Мне физически необходимо ощутить его в себе. Блин, как же хочется кончить! Хочется позвонить ему прямо сейчас и потребовать свой чертов оргазм. Мой. По праву мой.

Вожу пальцами в бешеном темпе. Сердце колотится в ребрах, стоны сдерживать больше не получается — они срываются на крик в пустой квартире. Кожа покрывается липкой испариной.

Кончаю. Громко, быстро, с каким-то отчаянием. И тут же накрывает пустота. Мало. Господи, как же этого мало! Это жалкое подобие никогда не сравнится с тем взрывом, который происходит, когда Рустам глубоко во мне, когда он выбивает из меня всю душу своими толчками.

Я обессиленно отворачиваюсь на бок, так и оставив руку между ног. Тепло медленно уходит, оставляя только усталость и горечь. Я засыпаю, прижимаясь к матрасу, который пахнет новой тканью и его незримым присутствием.

* * *

Просыпаюсь от настойчивой, сверлящей мозг трели. Звук ввинчивается в виски, вырывая меня из душного марева сна, где я всё еще чувствовала на своих губах вкус соли, а на коже — жар чужого дыхания.

Еле продираю глаза. Веки кажутся свинцовыми, склеенными за ночь. С трудом отрываю голову от подушки — она кажется неподъемной, наполненной не пухом, а чугунной дробью. За окном уже совсем светло; солнечные лучи бесцеремонно пробиваются сквозь щели в шторах, высвечивая пылинки, танцующие в стоячем воздухе спальни.

Сколько же я спала? Час? Вечность?

Шатаясь, бреду на звук. Сердце начинает разгоняться, в груди шевелится липкий страх: а вдруг это он? Вдруг он стоит там, за дверью, и эта трель — предвестник нового круга ада? Но, дойдя до прихожей, я замираю.

Шум идет не из-за двери. Это всего лишь телефон.

Забытый, брошенный на тумбочке, он вибрирует и заходится в истеричном звоне, требуя внимания, к которому я сейчас совершенно не готова.

Беру телефон. Экран слепит, выжигая остатки сна. На той стороне — Ангелина, её голос звучит слишком громко, слишком бодро.

— Оля, Оля, ты меня слышишь? — она почти кричит от восторга. — Вы такие молодцы! Такая выручка! Когда возвращаетесь?

Я стою посреди комнаты, сжимая трубку онемевшими пальцами, и с трудом понимаю, о чем она вообще говорит. Слова «молодцы» и «выручка» кажутся какими-то иностранными, лишенными смысла. Кто молодец? Какая выручка?

В голове медленно ворочаются шестеренки. Фестиваль.

Если она про тот чертов фестиваль, на который я должна была поехать, то это последнее, о чем я думала всю эту неделю.

Пока я тонула в руках Рустама, пока я ломала себя и чужую жизнь в том хостеле, мир продолжал крутиться. Люди торговали, улыбались, считали деньги.

Если начальница говорит о результатах, то какая выручка может быть связана со мной? Ведь меня там не было. Меня не было вообще ни в одном «нормальном» месте.

Я слушаю её радостное щебетание и чувствую, как внутри всё окончательно каменеет. Одно я теперь знаю точно: улыбаться людям в лицо, притворяться той прежней, исполнительной Оленькой, я больше не способна. Эта маска треснула и осыпалась осколками прямо в лужу крови на полу хостела.

Сейчас мне кажется, что проще всего — это вернуться в библиотеку. Запереться между стеллажами, где пахнет вечностью и старой бумагой. Там людей почти нет, а те немногие, кто заходит, увлечены не своими фальшивыми историями, а книжными.

— Оля, ты меня слышишь? — голос начальницы в трубке звенит.

— Я рада, что всё получилось. Наверное, на этом всё, — отвечаю я холодно.

— Как это — всё?

— Я больше не смогу работать.

— Стой, стой, почему? Тебе же нравилось! Оля!

— Устала, наверное. Да и уехать мне надо… — я вру ей в лицо, глядя на свое отражение в пыльном зеркале прихожей. Вру откровенно, нагло, но больше не чувствую за это привычной липкой вины. Моральные ориентиры больше не работают — Рустам их просто выжег. — Тебе написать заявление?

— Можешь не утруждаться! — взрывается она, переходя на визг. — И на зарплату можешь не рассчитывать! Поняла?! И если я чего – то не досчитаюсь…

— Ладно, оставь себе, — я просто нажимаю отбой.

Короткий гудок — и еще одна нить, связывавшая меня с миром «нормальных людей», лопается. Деньги? Плевать. После той пачки, которую Рустам платил Леше просто за «присмотр», мои копейки кажутся пылью.

Недолго думая, я собираю небольшую сумку. Кидаю туда пару смен белья, зарядку, зубную щетку. Иду на электричку, решив уехать к матери. Она меня не ждет, у неё своя жизнь, свои гости и бесконечные сериалы, но мне до боли в зубах нужно сменить обстановку. Выйти из этой квартиры, где в каждом углу притаились тени.