Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 55)

— Выходи! — кричу я вдруг. Просто чтобы разбить этот вакуум. — Я знаю, что ты здесь! Камеры, да? Ты смотришь? Тебе весело?! Тишина. Даже эхо не отвечает.

Я ложусь на ковёр, раскинув руки. Рассматриваю потолок. Он белый. Идеально ровный. Ни трещинки, ни пятнышка, за которое можно было бы зацепиться взглядом. Кажется, я начинаю сходить с ума. Прошло всего несколько часов, а мне кажется — дни. Недели. Если он не вернётся сегодня… Если он оставит меня здесь вот так — в тишине, сытую, в тепле, но абсолютно пустую — я просто вскрою себе вены этим чертовым ножом для овощей. Просто чтобы увидеть что-то красное на этом белом фоне. Просто чтобы что-то случилось.

Глава 67.

Я лежу на ковре, уставившись в потолок, и вдруг понимаю: это тело — единственное, что у меня осталось. Моё. Не его. Он может взять его силой, может сломать дух, но тело… тело можно укрепить. То, что я так всегда ненавидела — спорт, пот, боль в мышцах, — может стать моим спасением. Не для красоты. Не для него. Для себя. Чтобы выдержать. Чтобы вырваться. Чтобы однажды ударить в ответ.

Я встаю. Медленно. Ноги ещё слабые после всего, но я заставляю их двигаться. Комната большая — ковёр мягкий, стены белые, как больница. Идеальное место для тренировки. Никто не мешает. Никто не видит.

Начинаю с самого простого и банального — приседаний. Руки вперёд для равновесия, спина прямая. Первое — легко. Второе — тоже. Ноги гулят уже после седьмого раза, мышцы бедер наливаются тяжестью, как будто в них залили свинец. После двадцатого — колени дрожат, дыхание сбивается, пот стекает по спине, по вискам. Но я продолжаю. Снова и снова приседаю, считая вслух — тихо, сквозь зубы. Двадцать пять… двадцать семь… тридцать. Мышцы горят, ноги подкашиваются, и я валюсь на ковёр — тяжело, запыхавшаяся, вспотевшая. Лежу на спине, грудь вздымается, воздух входит в лёгкие с хрипом. Пот солёный на губах. Болит всё — бёдра, икры, спина. Но это хорошая боль. Моя боль. Не его.

Я улыбаюсь — тихо, сама себе. Устала. По-настоящему. И в принципе могу немного поспать. Засыпаю прямо на ковре — одеяло не нужно, тело горячее. Сон приходит быстро, без сновидений. Глубокий, как яма.

Когда просыпаюсь — солнце уже высоко, свет льётся через окна, снег за ними блестит. Комната та же. Тишина. Его нет. Я встаю — мышцы ноют, но это приятно. Как напоминание: я жива. Я сильная.

Иду на кухню — босиком, по холодному полу. Заглядываю в холодильник — он забит, как я видела ночью. Три вида соуса: томатный, сырный, какой-то острый. Беру их — бутылки тяжёлые, холодные. Возвращаюсь в комнату.

Стены — идеально белые. Пустые. Как холст.

Я открываю томатный — красный, густой. Макаю палец. Рисую на стене — сначала ветку, кривую, как в осеннем лесу. Потом листья — красные, алые. Добавляю сырный — для ствола дерева, коричневый оттенок. Острый — для теней, для глубины. Рисую деревья, ветки, красные листья — большие, падающие. Руки в соусе, стены пачкаются, но мне плевать. Это мой бунт. Мой след. Мои красные листья — как кровь, как свобода, как осень, которая всё смывает.

Я рисую часами — пока руки не устанут, пока соусы не кончатся. Стены теперь — лес. Мой лес. Где я прячусь.

Сижу на полу, спиной к стене, смотрю на свою работу. Улыбаюсь — устало, но искренне.

А потом взгляд цепляется за шторы высотой до самого потолка, а там приоткрытое окно. Я шагаю к ним, хватаюсь и подпрыгиваю, чтобы залезть на самый вверх. Но вместе со шторами падаю и я, прямо на спину.

Дыхание спирает, не могу пошевелиться. Не знаю, глюки или нет, но в какой – то момент вижу Рустама, в руках красивый комнатный цветок.

— Принес тебе компанию, но смотрю ты и сама тут не скучаешь.

Глава 68.

— Знаешь, ты слабак, — говорю я, как только слышу его шаги, эхом проносящиеся в звенящей тишине.

Я не оборачиваюсь. Пальцы, испачканные в горчичном соусе, липнут к обоям. На стене расплывается что-то бесформенное и злое — единственное, на что хватает фантазии после суток в четырех стенах.

— Это говорит мне человек, который чуть не вскрылся от одиночества за двадцать четыре часа? — Рустам стоит в дверях, едва не задевая макушкой косяк. — В тюрьму тебе нельзя, Оля. Сразу в дурку.

— А тебе в надзиратели нельзя. Всего сутки выдержал и пришел. Сломался?

Он подходит ближе, бросает взгляд на стену. Запах уксуса и специй стоит такой, что щиплет в носу.

— Что это за хрень?

— Мне нужно было чем-то заняться. А у тебя полный холодильник соусов, которые ты открывать явно не собирался. Какой план, Рустам? Запереть меня здесь, пока я не начну со стенами разговаривать, а потом прийти спасителем? Чтобы я от отчаяния тебе на шею бросилась?

Он усмехается, глядя на пятно соуса у меня на скуле.

— Считаешь, плохой план?

— Ужасный. Вместо здоровой девушки ты получишь маниакальную психичку. Я привяжусь к тебе как паразит, а когда ты найдешь новую жертву для пыток — просто выпилюсь у тебя на глазах. Тебе это надо?

— И с чего ты взяла, что мне не плевать, что с тобой будет «после»?

Я наконец отворачиваюсь от стены. Руки дрожат, и я вытираю их о подол платья, размазывая желтые пятна по ткани.

— Ты не такой жестокий, каким хочешь казаться. Психологическая пытка тишиной — это про интеллект, а не про силу. Ты ведь мог просто избить меня или насиловать трижды в день, но ты выбрал игры в молчанку.

Рустам делает шаг в мое пространство, обдавая запахом горького парфюма и дорожной пыли.

— Ну, я так и понял. Ты все это время мечтала, чтобы я тебя трахнул, а теперь обижена, что я просто закрыл дверь.

— Это твои фантазии.

— Ну, допустим, — он отступает к кухонному столу, отодвигает стул и садится, наблюдая за тем, как я пытаюсь вывести контур на стене остатками кетчупа. — Допустим, я тебе поверил.

— В этом твоя проблема — ты никому не веришь. Наверняка мать или кто-то еще бросил тебя в детстве. Классика.

— Хочешь провести психоанализ? — он подпирает подбородок кулаком. — А давай поговорим, почему ты в каждом встречном мужике видишь шанс на «долго и счастливо»? Тебе плевать, кто он, что из себя представляет. Главное — вцепиться.

— Мой отец тут ни при чем, — я дергаю плечом, чувствуя, как липнет к спине ткань. — Так делает любая женщина.

— Неправда.

— Правда! Даже проститутка в клиенте видит потенциального спасителя. А обычная женщина и подавно. Стоит кому-то проявить каплю внимания — и всё, у неё в голове уже марш Мендельсона, белое платье и пятеро детей. Инстинкт выживания, Рустам.

Я отхожу на пару шагов, любуясь своим «шедевром». Желто-красные разводы выглядят жалко.

— Жаль, соус плохо ложится. Принесешь мне краски?

— Чтобы ты ремонт во всем доме уничтожила? Уволь.

— Ну так что, расскажешь про свое сложное детство? — я оборачиваюсь к нему, скрестив руки на груди. — Дай мне шанс тебя пожалеть. Хочу понять, почему ты такое злопамятное дерьмо.

Он неожиданно смеется. Встает, проходит к кухонному островку, где я устроила настоящий бедлам. Достает нож, начинает методично резать овощи. Стук стали о доску сухой и ритмичный.

— Детство было вполне счастливым. Меня никто не трогал и даже не бил. А доверять женщинам… в нашей банде их никогда не было. Чисто пацанская история. Отец торговал на рынке, я начал помогать ему лет в шесть. Сначала мелочь, антиквариат, потом пошли вещи посерьезнее — тяжелые металлы, лекарства, запрещенные к ввозу. Вокруг него собрались люди. Отцу пришлось из торговца стать бандитом и решать вопросы силой. Я рос в этом. Видел, как всё устроено. Успешно закончил школу, но вместо универа пошел работать. В ту ночь, когда мы встретились, у отца случились «кадровые перестановки». Пришел новый босс, убил его, а меня заказал.

Я замираю. Кетчуп на пальцах начинает подсыхать, стягивая кожу.

— Ты убивал?

— Спрашиваешь, потому что боишься за свою шею? — он даже не поднимает глаз от салата. — Убийство — это как накидывать грязь на вентилятор. Она всё равно прилетит в тебя. Выгоднее найти слабое место. Человек со слабым местом — это готовый раб. Армия рабов куда полезнее, чем гора трупов.

Он заканчивает поливать салат бальзамиком и ставит на край стола две тарелки. Грохот фаянса заставляет меня вздрогнуть.

— Пошли есть. Хватит мазней заниматься.

— У тебя тоже могут найти слабое место, — я подхожу к столу, сажусь и принимаюсь за еду. Голод нападает лютый, я буквально смяла салат, пока он продолжает.

— Мой отец мертв. Сестер и братьев нет. Я сделал вазэктомию, как только мы начали встречаться.

— Встречаться… — я горько усмехаюсь. — А как же я? Разве я не твое слабое место?

— Ты? Ты станешь всего лишь уроком о женском вероломстве. Кстати, у твоего «непогрешимого» Сладенького тоже есть грешок. Помимо всех его явных слабостей. Но там сынок прикрывает, не подкопаться.