Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 57)

Мы еще несколько минут лежим в полной темноте, вслушиваясь в прерывистое, рваное дыхание друг друга и гулкий стук сердец.

Тишина после такого взрыва всегда кажется оглушительной.

Она рождает мысли — ядовитые, ненужные, лишающие покоя. Но одна из них, самая главная, связывает в тугой узел всё то, что вывалил на меня Рустам несколько минут назад.

— Ты ничего не сказал про Лешу, — мой голос звучит глухо. — Про всех сказал, а про него — ни слова.

Рустам молча встает. Его нагота в полумраке спальни кажется вылитой из темного металла. Он уходит, а возвращается через минуту с бутылкой вина и двумя бокалами. Пробка выходит с характерным хлопком. Он наливает сначала мне, затем себе.

— А повод? — я приподнимаюсь на локтях, чувствуя, как простыни липнут к коже. — А разве нужен повод, если удовлетворил такую красивую девушку?

— Ну, тогда ты бы уже давно сбился со счета, — язвлю я.

Рустам лишь усмехается. Он пьет жадно, а я просто смачиваю горло. Вино терпкое, тяжелое, оно оседает на языке вкусом перезрелой вишни и горечи. Но это не тот ответ, который я ждала.

— Неужели ты на него совсем ничего не раскопал?

— Ничего, — отрезает он, глядя в окно. — Он правда хороший парень. Идеально тебе подходит.

«Хороший парень, который мне подходит», — эхом отзывается в моей голове. Если у врага нет слабости, если скелета в шкафу не существует — его нужно создать.

Рустам не говорит этого вслух, но это читается между строк. Я всё поняла. Он нашел идеального надзирателя.

Мужчину, который будет меня контролировать, подходящего по всем параметрам, включая эти чертовы гороскопы. Нашел его, чтобы быть уверенным: я не свяжусь с реальным соперником.

Если так, то вся его бравада о моих родственниках была лишь попыткой обелить себя. Но зачем?

Зачем ему мое прощение, если через несколько дней я стану для него лишь «уроком о женском вероломстве»?

— Как тебе вино? — спрашивает он, прерывая мои мысли. «Ты трусливый ублюдок, который боится сказать мне правду в лицо, хотя полчаса назад запихивал её в меня ложкой», — хочу ответить я, но вместо этого просто киваю.

— Вкусное. Скажи… тебя насиловали в тюрьме?

Рустам резко выплевывает глоток. Его лицо искажается.

— Это что за вопросы, Оля?

— Просто стало интересно. Может, ты такой обиженный на мир, потому что тебе было там слишком тяжело?

— Нет, меня не насиловали, — цедит он сквозь зубы. — Хотя ты, наверное, разочарована.

— Совсем чуть-чуть, — усмехаюсь я.

— Сучка...

В следующую секунду мне в лицо летят брызги вина из его бокала. Я вскрикиваю, отплевываюсь, но он уже нависает сверху. Его губы накрывают мои, и мы смотрим друг другу в глаза так близко, что я вижу каждую золотистую искру в его карих зрачках.

— Думала обо мне? — хрипит он. — Непозволительно часто.

Он слизывает капли вина с моего лица, с шеи, медленно спускаясь к груди. Я не прикрываюсь. Стыдливость потеряла смысл в этой комнате. Более того — я сама беру бутылку и тонкой струйкой лью вино на его широкую грудь. Слизываю сладкие капли с его кожи, спускаясь к животу. Я пьянею не от алкоголя, а от этой извращенной власти над ним и над своими желаниями.

Когда я обильно поливаю член вином и касаюсь его языком, Рустам стонет, зарываясь пальцами в мои волосы.

Он удерживает мою голову, направляя, пока я вожу кончиком по всей длине, по тугим венам, чувствуя его пульсацию. Но он не дает мне закончить. Рывком толкает на кровать и выливает остатки вина мне между ног.

Я вскрикиваю от резкого холода, но следом приходит жар. Его язык действует неистово, жадно, словно он намерен выпить этот «бокал» до последней капли. Тело наполняется истомой, наслаждение внутри закручивается в цунами.

— Да… да, вот так! — я вцепляюсь в его короткие волосы, выгибая бедра. Разрядка накрывает в тот момент, когда он входит в меня — одним мощным толчком. Я сжимаю его тугим кольцом, пульсируя, высасывая из него силы.

— Олька… какая ты узкая… Да, высасывай меня до дна…

***

Утро встречает нас тяжелой головой и липкой кожей. — Оль, от тебя воняет, — ворчит Рустам, разлепив глаза.

— На себя посмотри, педант… Слезь с меня, задушишь.

Он не слушает. Сгребает меня в охапку и несет в душ. Судя по тому, как настойчиво его плоть упирается мне в бедро, мыться мы будем долго.

Позже, на кухне, под хруст тостов, я решаюсь спросить:

— Опять уедешь?

— Нет. Сегодня я в твоем полном распоряжении.

— Ну, не будем же мы весь день валяться в постели?

— Боже, сколько возмущения! — хохочет он. — Нет ничего плохого в праздном безделье, прерываемом сексом.

Я замираю с куском хлеба в руке.

— А завтра? А послезавтра? Какие у тебя планы на меня, Рустам? Держать здесь, пока не сотрешь меня в кровь? Пока я не начну валяться в ногах, готовая на любую прихоть? Ты ошибся. Правда о моих родственниках не изменила мой характер.

Он перестает смеяться. Смотрит на меня долго, серьезно.

— Знаю. Вариантов у нас два, Оль. Еще сутки трахаемся и разбегаемся, как я и планировал. Либо прямо сейчас уезжаем отсюда как пара. Ты же приняла меня? Мое несовершенство… Будем вместе. Я всё для тебя сделаю.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается.

— Я предпочту остаться уроком о женском вероломстве.

Глава 71. Рустам

Самое паршивое — это давить в себе зверя, когда он уже хрустит твоими же ребрами, просясь наружу. Порыв один: вмазать. Выбить эту гребаную надменность из её глаз. Прямо сейчас. Оля смотрит на меня так, будто я не жизнь ей предложил, а заставил голыми руками рыть собственную могилу для разлагающегося трупа.

А ведь я, придурок, сам себе обозначил срок — неделю.

Думал, справлюсь.

Но повелся, как пацан: на её неожиданную откровенность в постели, на эту редкую, почти прозрачную улыбку, на то, как она, казалось, приняла все грехи своей семьи. Я ждал «да, я буду с тобой до гроба», а получил плевок прямо в душу.

— Не устраиваю, значит?

— А тебя это волнует? — она вскидывает подбородок. — Ты сам учил меня заявлять о желаниях прямо. Трахаться с тобой я, может, и хочу, Рустам. Но это никак не вяжется с семейными обедами. Ты представляешь, как я приведу тебя к матери и расскажу «чудесную» историю нашего знакомства? Как ты шантажировал меня, насиловал, угрожал, как похитил? Это ведь так романтично.

— Твои близкие тоже не сахар, напомню тебе, — цежу я, сжимая кулаки до белых костяшек.

— Их грехи — это только их дело. Их обман не причинял мне физической боли, а ты делаешь это регулярно. Для тебя причинять боль — профессия, и ты, я уверена, далеко пойдешь. Но без меня. Я буду только тормозом, — она набирает в грудь воздуха и вдруг усмехается. Почти цинично. — А может, это тебе и нужно? Потерял свой моральный ориентир и пытаешься найти его во мне? Знаешь, как хулиган цепляется за хорошую девочку, чтобы доказать самому себе, что он еще не окончательно превратился в дерьмо.

— А как же «спасение утопающего»? — я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Неужели тебе, такой правильной, не хочется спасти плохого парня по всем канонам жанра?

Оля усмехается, и в этой усмешке столько горечи, что меня едва не ведет.

— А ты хочешь, чтобы тебя спасли? Или ты просто хочешь утопить меня вместе с собой? Чтобы однажды ночью твои братки ввалились к нам в спальню и воспользовались мною, потому что у вас так «принято» или потому что ты не сможешь им отказать? Такого «принятия» ты от меня ждешь? Тогда я пас.

— Я бы тебя не отдал, — рычу я, вкладывая в эти слова всю свою собственническую херь.

— Ты полгода смотрел, как меня целует другой. Не удивлюсь, если ты сам мне Лешу подсунул, чтобы меня больше никто не тронул, пока ты выжидал.

Сука. Просчитала. Удивительно, как эта девчонка видит меня насквозь, но признавать это — значит дать ей еще один козырь.

— Это уже паранойя, Оль. Впрочем, я предложил — ты ответила.

Я смотрю на неё, впитывая этот образ: высокая, тонкая, пропитанная высокомерием, которое сидит в ней плотнее позвоночника.

Да, такая скорее вскроется, чем по рукам пойдет. Она и со мной-то спала не потому, что я прижал, а потому что сама горела.