Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 51)

Он усмехается шире, отворачивается к плите, снимает сковороду.

— Тебе нужно поесть. Голодная женщина — раздражённая женщина. Или может сначала секс?

— Секс.

Он даже дёргается от неожиданности — поворачивается резко, брови вверх.

— Научилась душить вагиной?

Я стою, дрожу от злости, от страха, от всего сразу.

— Дурак. Просто хочу предложить сделку.

Он с ухмылкой осматривает большое помещение изолированного дома — кухню, гостиную за ней, всё открытое, минималистичное — и поднимает брови.

— Очень интересно послушать, что ты можешь мне предложить, учитывая, в какую яму я тебя уже загнал.

Я сглатываю. Голос выходит тихий, но твёрдый — или притворяюсь, что твёрдый.

— Я… никогда больше никого не заведу. Буду с тобой… Если ты прямо сейчас отпустишь Лёшу. Я не увижусь с ним больше, не заговорю. Вообще ни с кем из парней, но он не должен страдать, потому что мне не повезло с тобой связаться.

Он смотрит долго. Улыбка сползает медленно.

— Вот за это я тебя обожаю… Умеешь ублажить и оскорбить одним предложением.

— И?

— Нет.

— Что нет?

— Нет на твоё щедрое предложение. Мне совершенно не интересно быть с тобой, только подержать взаперти, как ты сделала со мной.

— Неинтересно.

— Нет, Оль. Мне рядом нужна верная девушка, которая не будет меня упрекать за то, как я карабкаюсь наверх, и точно не та, которая в любой момент захочет меня сдать. Ну так что, поужинаем?

Я чувствую, как внутри всё рушится. Надежда — та крошечная искра — гаснет.

— Да пошёл ты! Ублюдок!

Разворачиваюсь, бегу вверх по лестнице — ноги трясутся, слёзы текут. Слышу его крик вслед:

— Душ прими! — голос его довольный, насмешливый. — Не хочу, чтобы от тебя пахло твоим додиком.

Я вбегаю в комнату, хлопаю дверью — но замка нет. Конечно, нет. Падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Рыдаю — тихо, чтобы он не слышал. Но знаю: он слышит. И улыбается.

Глава 61.

Слёзы быстро кончаются, оставляя после себя лишь жгучую сухость в горле и ледяное, твёрдое, как камень, решение. Я поднимаю голову, вдыхая запах новой, чужой подушки — свежий, с ноткой хвои от кондиционера для белья, но под этим — его запах. Он уже здесь. Везде. В ткани, в воздухе, в моей коже.

Это не отчаяние. Это ненависть.

Ненависть, которая не даёт развалиться. Которая жжёт внутри, как угли, не давая замёрзнуть в этой холодной комнате. Рустам хочет верную девушку? Он хочет контроля? Он хочет, чтобы я была его — полностью, без остатка?

Хорошо. Я даю ему игру. Но играю по своим правилам.

Я сажусь на кровати, вытираю лицо ладонью — кожа сухая, горячая. Смотрю в окно: снег всё идёт, тихо заметает следы. Никто не придёт. Никто не увидит. Но это не конец. Это только начало.

Моя единственная цель теперь — Лёша. Чтобы его спасти, мне приходится стать тем, чего он от меня ждёт: покорной. Сломанной. Его. Я улыбаюсь, когда он войдёт. Раздвигаю ноги, когда он захочет. Шепчу «да», когда он прикажет.

Я вскакиваю с кровати, ощущая физическую потребность смыть с себя всё: унижение, запах этой чужой комнаты и, самое главное, едкий привкус слов Рустама. Его насмешка про «додика» попадает в цель, вызывая отвращение к самой себе — острое, жгучее, как будто я правда пропиталась Лёшей, а теперь должна очиститься для него. Для Рустама. Словно я — вещь, которую можно перекраивать под нового хозяина.

Я вхожу в просторную ванную. В огромной душевой кабине из матового стекла ждут чужие, но явно дорогие средства — бутылки с минималистичными этикетками, без лишних слов. Я хватаю гель — пахнет свежестью, цитрусом и озоном, как после грозы. Мужской запах. Его запах.

Я долго, до красноты, тру кожу мочалкой, словно пытаясь содрать её, стереть с себя невидимый след прикосновений и воспоминаний. Горячая вода бьёт по макушке, уносит вниз вместе с пеной остатки слёз и страха.

Я тру плечи, руки, бёдра — до боли, до жжения. Хочу, чтобы кожа горела, чтобы ничего не осталось от сегодняшнего дня. От его рук на запястьях. От его дыхания на щеке. От того, как тело предательски отозвалось на его близость в машине.

Стою под душем, пока кожа не онемеет, а пар не заполнит всё пространство. Вода шумит, заглушая мысли. Вместе с грязью уходит и образ «той Ольги» — мягкой, совестливой, той, что рыдала в подушку, умоляла, сдавалась. Когда я выхожу, обернувшись огромным, мягким полотенцем, мои глаза сухие, а мысли — острые. Холодные. Как лезвие.

Я тщательно высушиваю волосы феном — медленно, прядь за прядью. Каждый медленный, методичный жест — расчёсывание, нанесение крема на руки — является частью ритуала.

Я готовлю оружие: своё тело, свой разум. Рустам сказал, что мне нужно поесть и заняться сексом? Хорошо. Я накормлю его той версией себя, которую он хочет видеть. Той, что сломается красиво. Той, что будет его. А внутри — считаю дни. Ищу щели. Жду момента.

Закончив, я отбрасываю полотенце. Встаю перед зеркалом — чужая, пустая женщина. Ни единой мысли о побеге, о Лёше, о доме. Только тактика. Я смотрю на себя: тело — то же, но взгляд другой. Жёсткий.

Я пересекаю спальню, небрежно откидываю одеяло и ложусь на огромную кровать. Обнажённая, под тяжестью лунного света, проникающего сквозь панорамные окна. Холодный пол под ногами, холодное стекло, и теперь — холод в животе.

Я лежу на спине, абсолютно неподвижно. Руки вдоль тела, ноги слегка раздвинуты. Неуязвимо. Жду.

Теперь её ход, но он должен думать, что ход делает он.

Я слышу шаги в коридоре — тяжёлые, уверенные.

Он входит. Замолкает на пороге.

Я не шевелюсь. Не смотрю. Только дышу — ровно, спокойно.

Пусть думает, что выиграл.

Глава 62. Рустам

Я ждал этого момента, сука, целую вечность. Меня трясет изнутри так, что кажется — не выдержу, сорвусь и просто порву ее на куски прямо сейчас. И злит даже не сам факт предательства — я и сам далеко не святой, крылья за спиной не режутся, — но, блядь, выбешивает то, на кого она меня променяла. Предпочла меня какому-то лоху, простому, как три копейки, Леше.

А я, сука, больше трех лет гнил на нарах, засыпая и просыпаясь с одной лишь мыслью о ней. Дрочил до кровавых мозолей, воскрешая в памяти ее образ, который со временем перестал быть светлым, превратившись в наваждение.

В каждой шлюхе я искал ее черты, но ни одна не могла заменить этот оригинал. Я думал только о том, как она будет извиваться подо мной, как будет стонать, захлебываясь собственным криком в моих руках снова и снова.

Мне даже фотографии не нужны были — я выжег ее портрет на подкорке. Это лицо с тонкими, аристократичными чертами, этот чуть курносый, сука, нос и раскосые глаза, в которых черти пляшут. Но главное — губы.

Те самые губы, которые я так жажду увидеть натянутыми на свой член.

Доедаю ужин медленно, через силу, словно это может оттянуть неизбежное. Или продлить предвкушение.

Впереди новый раунд.

Новая порция ненависти в ее глазах и новая, ни с чем не сравнимая сексуальная война. Бойня, где не будет победителей, пока кровь, слюна, женские соки и моя сперма не смешаются в один взрывоопасный коктейль.

Отодвигаю тарелку. Беру бутылку шампанского — дорогого, ледяного — и срываю фольгу. Пробка вылетает с громким хлопком, похожим на выстрел.

С этим трофеем в руке я поднимаюсь на второй этаж. Тяжелые шаги гулко отдаются в тишине дома.

За это время она уже успела побывать в душе. Смыла с себя запах своего ненаглядного Леши, выскоблила кожу до скрипа. Захожу в спальню. Она лежит на кровати. Абсолютно голая.

Замираю в дверях. Не могу, блядь, насмотреться. Взгляд скользит по плавным изгибам, по высокой груди, которая мелко дрожит от каждого вдоха, по впалому животу.

Подбородок задран вверх — гордая, сука. Волосы темным веером раскиданы по белоснежной подушке. Мне на секунду становится страшно даже дышать. Вдруг меня сейчас накроет, я открою глаза и окажусь снова в камере, на жесткой шконке, а всё это — лишь жалкая, больная фантазия, которая рассыплется в прах, как только я кончу в кулак?

По спине пробегает мороз, продирая до костей. Рука на горлышке бутылки сжимается так, что стекло, кажется, сейчас треснет.

— Предлагаю отметить нашу встречу, — голос звучит хрипло, чуждо. — Еще неизвестно, произойдет ли следующая.

Я не вру. У меня есть план. Лично я планирую за неделю вытравить эту суку из своей крови, как наркотик, переломаться и больше никогда не вспоминать.

Сделать так, чтобы она стала действительно просто еще одной бывшей шаболдой, каких в моей жизни было дохера. Но проблема в том, что только к ней мне хочется возвращаться. И не потому, что она несет какую-то выгоду, нет.

А потому, что только эта дрянь дарит мне ощущение всемогущества. Если я добился такой, как она — неприступной, холодной, — значит, мне, блядь, подвластен целый мир.