Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 49)

— Меня будут искать, — говорю я, стараясь не смотреть на него. Голос выходит хриплым, как после крика, и я сама себя не узнаю. Впервые приходит мысль: а изменилась ли я сама за эти три года? Стала ли сильнее? Или всё та же — сломанная, дрожащая?

— Только через неделю, — его уверенность бесит.

Отворачиваясь от двери, я всё-таки смотрю на него, не обращая внимания на водителя-соглядатая, и выкрикиваю: — Что ты сделал с Лёшей?! Зачем тебе всё это?!

Я кричу, голос срывается, слёзы жгут глаза. Он не смотрит на меня, только уголок рта дёргается в усмешке. Такая знакомая усмешка — как нож в старой ране.

— Я всё тебе скажу, когда мы прибудем на место. Не будем смущать Рузиля. — А для Рузиля нормально, что ты среди бела дня похищаешь людей? — Он и не такое видел, — отрезает Рустам, и в голосе — та же холодная уверенность, что и раньше. Словно ничего не изменилось. Словно три года — это миг. — Рустам, послушай, я понимаю, ты зол. То, что с тобой произошло, — лишь результат твоих действий. Ты собирался сделать из меня шлюху, и ты считаешь, что я должна была с этим смириться?

Он даже не считает нужным отвечать, что-то печатает в своём планшете. Я наконец разглядываю его. На нём всё та же полицейская форма, только он расстегнул её; рубашка приоткрыта, видны шрамы на груди — новые, наверное, из тюрьмы. У него двухдневная щетина и короткая стрижка. Когда мы виделись последний раз, у него была настоящая шевелюра — длинные волосы, которые я иногда гладила в те редкие моменты, когда он был нежен. А теперь — стриженый, как зэк. Глаза те же — тёмные, пронизывающие, но теперь в них усталость, или злость, или что-то ещё, что я не могу разобрать.

— Тебе в тюрьме волосы так и не вернули?

Он молчит.

- Ты решил меня игнорировать? Я должна быть на фестивале. Там ждёт водитель.

— Тебя уже заменили, так что не переживай. А ты будешь занята другим.

Я сглатываю, закрываю глаза и отворачиваюсь. Чувствую, как по щеке течёт слеза, теряясь на губах. Заменили. Он всё продумал. И искать меня начнут только через неделю, возможно, когда моё тело уже остынет в ближайшем лесу. Я представляю: холодная земля, листья, запах сырости. И никто не найдёт. Никто не услышит.

— Ты собираешься убить меня?

— Ты стала болтливой в своей задрипанной кафешке. Ещё одно слово — и я заткну твой рот кляпом. — Значит, не собираешься, иначе не устраивал бы этот спектакль. Тебе не кажется, что дороговато для одной бывшей наложницы?

Вся нервная система взрывается болью, когда он хватает меня за волосы, сильно оттянув. Я кричу, и вдруг чувствую, как мне в рот пихают какую-то грязную тряпку — пропитанную потом и пылью, — а потом завязывают вокруг головы, чтобы не вывалилась. Я пытаюсь пнуть его коленом, но он толкает меня от себя к двери. Машина трясётся на кочке, и я ударяюсь виском о стекло, мир плывёт.

— Ты пойми, Оль, один мой телефонный звонок — и твоего Лёшу будут закапывать по частям. Но его причиндалы я обязательно оставлю тебе как сувенир.

Чудовище.

Говорю про себя, но всем своим видом показываю, насколько ненавижу этого ублюдка. Слёзы текут по щекам, тряпка во рту солёная, душная, я давлюсь, но смотрю на него — глаза в глаза, полные ярости.

— Я тоже по тебе скучал, Олька.

Мы ещё долго едем куда-то за город. В какой-то момент мой телефон вибрирует. Рустам дёргает мою руку и прижимает палец к центру, чтобы разблокировать, а потом пишет сообщение от моего имени. Я вижу экран мельком: «Всё ок, приехали, ложусь спать». Кому? Маме? Роме? Фестивалю? Я дёргаюсь, но путы причиняют дискомфорт, верёвка режет кожу, руки онемели.

Машина останавливается с лёгким толчком. Мотор затихает, и в салоне становится оглушительно тихо — только моё собственное дыхание, тяжёлое и прерывистое, отдаётся в ушах. Тряпка во рту уже промокла от слёз и слюны, горькая как предательство. Руки за спиной онемели до локтей, верёвка впилась в кожу, и каждый раз, когда я пытаюсь пошевелиться, боль вспыхивает остро, как электрический разряд.

Рустам сидит рядом, расслабленно откинувшись на спинку сиденья. Свет от фонаря на заправке падает ему на лицо — жёсткий, холодный, выхватывает резкие скулы, тень от щетины, глаза, которые смотрят в телефон, будто я — пустое место. Он листает мои сообщения, фотографии, контакты. Пальцы его двигаются быстро, уверенно. Иногда он усмехается — коротко, почти неслышно, но я слышу. Слышу и умираю внутри.

Рузиль выходит из машины, хлопает дверью. Шаги его удаляются — тяжёлые, неспешные. Запах бензина проникает в салон, смешивается с запахом его сигарет, которые он курил до этого. Я помню этот запах. Он въелся в кожу, в волосы, в память. Я думала, что забыла. Оказывается — нет.

Рустам кладёт мой телефон на колено, поворачивается ко мне. Медленно, как будто наслаждается.

— Ну что, Олька, — голос его низкий, с хрипотцой, как тогда, в библиотеке. — Посмотрел я на твою жизнь. Кафешка, этот твой Лёшенька… Мило. Очень мило. Как ты ещё не сдохла от скуки и без секса?

Я мычу сквозь кляп. Глаза жгут слёзы, но я не моргаю. Не дам ему этой радости. Для него обычная жизнь — это скучно, а я бы многое отдала, чтобы к ней вернуться.

Он наклоняется ближе. Рука его ложится мне на колено — тяжело, уверенно. Пальцы сжимают. Не больно. Пока. Но я знаю, что будет больно. Он всегда знал, где нажать.

— Ты изменилась, — говорит он, разглядывая меня. — Постройнела. Лицо стало жёстче. Глаза… — он усмехается. — Глаза всё те же. Испуганные. Мои.

Я дёргаюсь. Хочу ударить, укусить, закричать. Но могу только смотреть. И ненавидеть.

Он проводит пальцем по моей щеке, стирает слезу. Подносит к губам. Пробует. — Солёная, — шепчет. — Как тогда.

Я закрываю глаза. Не хочу видеть. Не хочу вспоминать. Но вспоминаю. Всё. Как он входил в меня в той квартире. Как я плакала. Как он шептал «моя» и «хорошая». Как я кончала, хотя ненавидела себя за это.

Он отстраняется. Снова берёт телефон. — Роман твой… Сладенький… — он читает вслух голосом, полным презрения. — «Оленька, ты доехала? Напиши, как устроишься». Милый. Заботливый. — Он поднимает глаза, и в них — тёмная насмешка. — Может, он тоже тебя хочет? Иначе чего он так о тебе печётся? Ты же ему никто.

Извращенец! Хочу крикнуть, но из-за кляпа выходит только глухое мычание. Глаза жгут, слёзы текут сами, капают на колени.

— Он знает, как ты стонешь, когда тебе больно?

Я мотаю головой — резко, отчаянно. Слёзы летят в стороны, попадают ему на рукав. Он даже не морщится.

— Нет? — он удивлённо поднимает бровь, будто правда удивлён. — А я знаю.

Он кладёт телефон в карман. Поворачивается ко мне всем телом. Медленно. Как хищник, который уже поймал добычу и теперь просто играет.

— Ты думаешь, я забыл? — голос его становится тише. Опаснее. — Думаешь, три года в тюрьме стёрли тебя из головы? Нет, Олька. Я каждый день вспоминал. Каждую ночь. Как ты кричала. Как просила. Как потом молчала и смотрела на меня, будто я — бог.

Он наклоняется ещё ближе. Дыхание его обжигает щёку, язык стирает очередную слезу, заставляя всё тело покрыться мурашками — предательскими, знакомыми. Я качаю головой, пытаюсь оттолкнуться от него, но руки связаны, и я могу только дёргаться, как рыба на крючке.

— Знаешь, будь ты обычной, я бы потрахал тебя и пошёл дальше. Забыл бы, как забываю всех своих подстилок. Но ты решила пролезть мне под кожу своим предательством. Ведь мужчина всегда запоминает лишь тех, кто его предаёт.

Я не предавала тебя, я защищала себя! Хочу крикнуть, но кляп глушит всё. Только глаза кричат. Только слёзы.

— Ты сделала большую глупость, когда завела этого щенка, да ещё и про меня рассказала. Неужели история с Альбертом тебя ничему не научила? Теперь ты сможешь от меня избавиться, только если убьёшь. И обязательно проконтролируй, чтобы я не восстал из мёртвых, — ведёт он ребром ладони по моей шее, смотрит в глаза, целует в щёку, перетянутую тряпкой. Губы его горячие, жёсткие, и я замираю — от ужаса, от ненависти, от того, что тело помнит. Помнит и отвечает. Как тогда.

В этот момент Рузиль возвращается в машину — дверь открывается, холодный воздух врывается, запах бензина. Рустам отстраняется, как будто ничего не было. Снова берёт планшет, будто я — пустое место. Мотор заводится. Машина трогается.

А я сижу, дрожу и понимаю: он не врёт. Он правда не отпустит. Никогда.

Глава 59.

Мы едем ещё минут сорок, за которые я даже успеваю заснуть, словно на мгновение окунаясь в жизнь, которую Рустам так стремится отобрать.

Сон приходит внезапно, как спасение — тяжёлый, без сновидений, просто чёрная пустота, где нет его голоса, нет боли в запястьях, нет этого удушающего страха.

Но машина тормозит, и я резко открываю глаза, рассматривая зимний пейзаж, что удивительно, учитывая, как редко выпадает снег в ноябре в этой части страны.