Любовь Перуница – Супружеская бизность (страница 21)

— Что ты делаешь? — Девка дёргается, разгадав мои намерения.

На столе — графический планшет, ноутбук, смартфон. А в открытом шкафу, среди одежды, — слабый отблеск линзы.

— Тварь! Ты вела съёмку? Для кого этот компромат? Для шантажа? Чтобы я был послушным щенком, а иначе — слив жене?

Молчание — лучший ответ.

— Отлично. Ну а теперь мы поменялись ролями. Это… — Показываю на набор техники. — перейдёт в моё личное пользование и не отдам, пока ты не придёшь, чтобы слить всю информацию. — Взмахиваю своим телефоном в сторону камеры. — Ты же не хочешь прославиться?

— Я уже всё тебе сказала, мудила!

— Я так не думаю, поэтому в понедельник буду ждать со всеми явками и паролями у себя в офисе. Очень советую прийти. Последствия ты знаешь. Сейчас нейросети на такое способны… МММ… — Изображаю удовольствие. — Клубничка выйдет шикарная. Дорисуем всё, что нужно. Материал годный.

Уже повернувшись к выходу, слышу её сдавленный крик:

— Стой! Как я освобожусь⁈

— Позвони кому-нибудь.

— Там в контактах, на быстром наборе. Эдуард.

Хмыкаю, делаю на её же телефоне откровенный снимок и отправляю по указанному номеру с подробным адресом и номером гостиницы.

— Молись, чтобы он был на связи.

— Ты крупно пожалеешь о том, что сделал.

— Я сделал правильный выбор, всего-то. В отличие от тебя. Счастливо оставаться. Надеюсь, тебе понравился такой «жёсткий трах».

Поздний ужин в ресторане отеля должен был стать разрядкой после событий в номере Виктории. Но я сижу как на иголках. Прошло всего два часа после продуктивного «разговора». Пётр что-то болтает о тенденциях, я киваю не слыша. Виктория, напротив, — странно сосредоточена, пьёт вино, почти не ужинает. Её нога под столом нервно подёргивается.

— Викуля, ты в порядке? — Пётр, как всегда, очень внимателен к нашему дизайнеру. — Выглядишь уставшей.

— В павильоне было душно, устала. — бросает она, не отрывая взгляда от меня.

Вика смотрит мне прямо в глаза, пытаясь передать откровенный месседж, который я никак не хочу прочесть.

Я не кретин. После массажа в моём кабинете и всех этих «реверансов» в мою сторону, выставка — отличная возможность для шпионки открыто показать свои намерения. Но я притворялся тупым и якобы ничего не замечал. Как и сейчас не замечаю искрящей угрозы в глазах. Что может заставить меня передумать?

— Иди в номер, отдыхай. Завтра вам отдуваться вдвоём. Я уеду сегодня, — говорю я ровно.

Она вздрагивает, настороженно вздёргивает бровь.

— Что так?

— Ребёнок заболел, — беззастенчиво вру с каменным лицом. — Элина просит приехать, помочь. Семья — мой приоритет. Мой окончательный выбор.

— Ну да, ну да, конечно, — её губы искривляются в подобие улыбки. В недовольно сверкающих глазах читается обиженная женщина.

Ну ещё бы. Я очень жёстко её «трахнул». Мне никогда не приходилось так поступать с женщинами. Но сейчас я даже не испытываю чувство вины ни за свои слова, ни за свои действия.

Я люблю свою жену. Мне дорога моя семья. И ни одна юбка не сто́ит того, чтобы променять это, ради сомнительных разрядок.

И кризис, через который мы с Элиной проходим, я уверен, временная трудность. Мы во всём разберёмся. И сейчас, как будто, я не в пропасть лечу, а набираю высоту.

Складываю приборы, кидаю купюру на стол.

— Ладно, коллеги. Хорошего вечера. Я откланяюсь. У меня рейс. Виктория… — девушка вздрагивает при звуке своего имени. — В понедельник буду ждать. Все явки-пароли. Как и условились.

Не дожидаясь ответа, удаляюсь. Спиной чувствую, как её взгляд прожигает во мне дыру. Но это уже не имеет значения. Я сделал выбор. И теперь лечу не в пропасть, а на взлёт, домой.

Глава 25

Опаленная

— Я просто хочу уточнить ситуацию. — Марк делает паузу, листая свои заметки. — Вы считаете, что ваш муж и свекровь сговорились наказать вас и для этого предложили вашей старшей дочери, пока она была в полицейском участке, позвонить в опеку?

— Всё так. — По моим щекам текут слёзы, я истощена. У меня нет сил быть в студии, сон стал отвратительным, почти исчез. Кусок в горло не лезет.

Уже четыре дня с момента разговора со свекровью. Я живу отдельно, снимаю посуточно квартиру и живу с детьми. Изредка звоню Катерине, чтобы она помогла и при этом не выдавала моего местонахождения Андрею. Он, конечно же, звонил. Много-много раз.

Я не беру трубку. Я не готова говорить и слышать тот бред, где всё переворачивается с ног на голову и я снова оказываюсь виноватой, истеричкой, которая сама себе всё напридумывала.

— Вы уверены, что ваш муж в курсе этого сценария, который вам поведала Клара Павловна? Или, может быть, он тоже заложник ситуации?

— Что вы хотите этим сказать, Марк?

— Я сейчас накидаю, как выглядит ситуация со стороны, и как её вижу я. Смотрите: Клара Павловна — взрослый человек, очевидно, старой закалки. Она «причиняет» добро так, как умеет это делать. В том, что она помогает, у неё нет никаких сомнений. Но её методы, мягко говоря, специфичны.

— Да не может быть человек настолько тупым, чтобы заявить в опеку на своих же внуков! Она что, по-вашему, не понимает, что дети могут оказаться в приюте благодаря такой «помощи»? Это абсурд… — Мои эмоциональные качели от бессильных слёз снова поднимаются к неконтролируемой ярости, и я опять останавливаю себя на крике. Выдыхаю.

— Если бы не мой опыт, я бы тоже так сказал. Но все мы раненые, каждый со своими неврозами. И самое важное — ей этот метод помог однажды выжить. Как вы думаете, ваша свекровь могла приврать?

— В каком смысле?

— Ну, сказать, что ваш муж её поддерживает, хотя тот на самом деле не поддерживает её вовсе. Или, что ещё примечательнее, не знает её плана. Представьте: она решила, что лучше знает, как вас «проучить», и действовала в одиночку. А Андрею потом преподнесла это как свершившийся факт. Или вообще убедила его, что это Полина сама додумалась. Вы допускаете такой вариант?

Я перевариваю эту мысль. Она горькая, болезненная, словно но-шпа, но, на удивление, где-то глубоко внутри немного отпускает спазм. И даже Марк видит перемену.

— Что вы чувствуете?

Закрываю глаза, прислушиваясь к себе.

— Облегчение… чуть-чуть. Но всё равно больно. — Прижимаю руку к грудной клетке. — И страшно. А вдруг вы ошибаетесь?

— Я не ошибаюсь в одном: вам сейчас нужно не гадать, а говорить. С ним. Лично. Без посредников. Вы имеете право знать правду, а не додумывать её в одиночестве. И ещё — вы имеете право на усталость, на злость, на слёзы. Но не на саморазрушение. Вы нужны своим детям. Не идеальная, не железная, а живая. Слышите?

Я киваю, вытирая слёзы. Внутри всё ещё пожар, но появился крошечный просвет.

— Спасибо, Марк. Я попробую.

Выхожу из его кабинета и еду домой. В нашу съёмную квартиру, которая пока не пахнет домом. Но там меня ждут дети. И это единственное, что держит меня на плаву.

Катя встречает меня в прихожей с виноватым лицом.

— Элина Георгиевна, они немного расшалились, но я всё убрала, ужин приготовила…

— Спасибо, Кать. Иди, я дальше сама.

Она уходит, а я захожу в комнату. Артем сражается с динозаврами на ковре, Алиса рисует за маленьким столиком, Егор ползает, исследуя мир. Полина, как обычно, в телефоне, лёжа на диване.

— Всем привет, — говорю я, и голос звучит устало, но мирно.

— Мама, привет! — Алиса бросается обниматься, перепачканная фломастерами. Артем машет рукой, увлечённый битвой. Егор подползает и хватает меня за ногу, довольно гуля. Только Полина не двигается.

Я грею ужин. Простой, быстрый. Дети едят, шумят, обсуждают свои дела. Я почти выдыхаю, когда Полина подходит ко мне и садится рядом.

— Мам.

— Да?

— Мне надо к друзьям. Ненадолго. И я хочу домой. В нашу настоящую квартиру. За вещами и вообще. Я не хочу здесь жить, понимаешь? Тут всё чужое.

Я молчу, продолжая резать овощи для салата.

— И ещё, — она мнётся, но продолжает, — почему ты такая упёртая? Папа звонит, ты не берёшь трубку. Он, может, не виноват ни в чём. А ты просто взяла и уехала. Мы тут как беженцы.

— Полина, это сложно. Я не могу сейчас…

— Ты никогда не можешь! — её голос срывается. — Вечно у тебя сложно, вечно проблемы, вечно мы чего-то ждём! А я хочу в свою комнату! К своим вещам! К нормальной жизни!