Любовь Кошкина – Только ты (страница 1)
Любовь Кошкина
Только ты
Глава 1. Там, где кончается «мы»
Лиза проснулась за две минуты до будильника. Это старая привычка, выработанная годами: организм давно понял, что поспать лишние полчаса — непозволительная роскошь. Она полежала с открытыми глазами, слушая, как за стеной мирно сопит младшая, а где-то в коридоре старший сын уже возится с телефоном, хотя строго-настрого запрещено.
Рядом, на своей половине кровати, спал муж. Дима раскинулся звездочкой, заняв почти две трети матраса. Лиза привычно поджала ноги, чтобы не касаться его. Не потому, что он был противен. Просто за двенадцать лет брака она разучилась чувствовать тепло от его прикосновений. Осталась только вежливость соседей по коммунальной квартире.
— Вставай, — тихо сказала она, хотя знала: бесполезно.
Дима мычал ещё сорок минут, пока она успела: закинуть стирку, разогреть завтрак, собрать сыну сменку, найти вторую гольфину дочери (она всегда терялась в сушилке, словно специально) и выпить остывший кофе стоя, опершись локтем о столешницу.
— Мам, папа меня отведёт сегодня? — спросил Паша, жуя бутерброд.
— Папа спит.
— Но ты обещала?
Лиза выдохнула. Она действительно обещала. Но кто-то же должен был забрать заказ с валдберриз, успеть в поликлинику за справкой и заехать на рынок за овощами. Муж, если его разбудить, весь день будет ходить с обиженным лицом, а вечером скажет: «Ты меня совсем не жалеешь, я вчера устал на работе».
Какая работа, Лиза знала. Офисный планктон, который не требует ни физических усилий, ни нервотрёпки. Но Дима всегда уставал. Уставал так, что не мог вечером поговорить с ней о том, как у Лизы прошёл день. Не мог помочь с уроками, потому что «эта программа — дурацкая, я не понимаю». Не мог помыть посуду, потому что «ты же всё равно перемоешь за мной, потому что я мою неправильно».
Она перестала спорить. Перестала доказывать. Просто делала.
В школе, на работе (у Лизы был свой маленький бизнес — она шила на заказ, и это кормило семью лучше Димыной зарплаты), дома, снова школа, кружки, ужин, проверка уроков, мытьё, глажка, планирование завтрашнего дня. В этом списке никогда не было пункта «поговорить с мужем по душам».
Потому что говорить было не о чем.
— Всё, Паш, идём, я успею до девяти.
Она вела детей, закинув сумку на плечо, в другой руке — пакет со сменкой. Волосы, собранные в пучок, выбивались и щекотали шею. Под глазами — тени, но она давно научилась их маскировать за пять минут. На ней было то самое платье, которое она сшила себе сама — простое, льняное, цвета пыльной розы. В нём она чувствовала себя красивой. Не для него. Для себя.
На улице пахло сентябрём. Лиза глубоко вдохнула и на секунду остановилась. Дети бежали вперёд, к машине. А она смотрела на небо — чистое, холодное, бесконечное — и думала:
«Когда я перестала ждать от него слов?»
Она не помнила. Кажется, в тот день, когда родился Паша, и Дима сказал: «Я устал, посплю в другой комнате». А ей нужно было вставать к ребёнку каждые два часа. Или когда она в одиночку сидела с температурой у двоих детей, а он уехал с друзьями на шашлыки, потому что «ты же справишься». Или когда она в сотый раз пришла к нему сказать: «Мне плохо», а он ответил: «Опять ты со своим настроением».
Нет. Не было одного момента. Это случилось как испарение воды: постепенно, незаметно, необратимо.
Вечером, когда дети уснули, Лиза сидела на кухне с чашкой ромашкового чая. Дима завис в телефоне, листая ленту. Она посмотрела на него — уставшего, но не от жизни, а от собственной лени. Красивого когда-то мальчика, который клялся, что не даст ей плакать. Который носил её на руках через лужи. Который говорил «только ты» так искренне, что у неё подкашивались колени.
Теперь его «только ты» значило: «только ты и решай всё сама».
— Лиз, а поесть что-то есть? — не поднимая головы, спросил он.
— На плите.
— А где?
— Там, где всегда.
Дима вздохнул, недовольно поднялся, зашуршал кастрюлями. Лиза смотрела в окно. За стеклом — чужой двор, чужие окна, чужая жизнь. Ей казалось, что и её собственная жизнь теперь — чужая. Чья-то чужая женщина живёт в её теле: кормит её детей, спит с её мужем, ходит на её работу.
Но сама Лиза — та, восемнадцатилетняя, влюблённая, готовая на всё — давно умерла. Или уснула. Или ловко спряталась так глубоко, что не докричаться.
Она допила чай, вымыла свою кружку и пошла проверять, как дети спят. Поправила одеяло у дочки, поцеловала Пашу в макушку. Вернулась в спальню. Дима уже храпел, не дождавшись её. Снова развалившись на всей кровати.
Лиза легла на самый край, поджала колени к груди и закрыла глаза.
«Завтра», — подумала она.
Она часто думала «завтра». Но завтра никогда не наступало.
Только сегодня. Только сейчас. Только она.
И пустота рядом, которая когда-то называлась «мы».
Глава 2. Личный ад
Александр проснулся от крика. Орал не будильник, а его жена.
— Ты можешь забрать свою кружку?! Она уже третьи сутки стоит! Я что, прислуга тебе?!
Он не открывал глаз. Лежал и считал до десяти. Старый трюк, который никогда не работал, но давал иллюзию контроля. Кружка стояла на его прикроватной тумбочке. Да, вчера он пил из неё чай. Да, забыл убрать. Но разве это повод для скандала в семь утра?
— Слышишь меня, Саша? — голос Веры становился всё тоньше и противнее. — Или ты оглох?
— Уберу, — сказал он, садясь. — Доброе утро.
— Какое доброе? Ты видел, сколько стоит гречка теперь? Ты вообще в магазин ходил? Нет, тебе же некогда, у тебя работа важная. А я тут крутись одна с двумя пацанами, в этой конуре!
Квартира была — да, тесная. Двушка в хрущёвке на семью из четырёх человек. Дети вечно орут, игрушки под ногами, Вера раздражается по любому поводу. Александр понимал: ей тяжело. Декрет за декретом, потом бесконечные подработки, потом снова дом. Но её способ выплёскивать боль — превращать его жизнь в ад. Каждое утро. Каждый вечер. Каждый выходной.
Он молча прошёл на кухню, забрал кружку, вымыл её, поставил в сушилку. Вера стояла в дверях, скрестив руки на груди. Раньше он считал её красивой — тонкие черты лица, длинные волосы. Теперь он видел только вечно поджатые губы и складку между бровей, которая стала перманентной.
— Ты хотя бы с младшим посиди вечером? У меня йога, — сказала она.
— У меня тоже планы. И вообще, завтра собеседование, нужно подготовиться.
— Какое собеседование? Ты же не начальник отдела.
— Ищем нового сотрудника. Буду смотреть кандидатов.
Вера фыркнула:
— Опять будешь кого-то принимать, а потом жаловаться, что работать некому. Лучше бы больше зарабатывал, мы бы тогда...
Он не дослушал. Оделся, наскоро проглотил бутерброд, чмокнул детей в макушки (старший отодвинулся, младший даже не проснулся) и вышел. Дверь за ним хлопнула с облегчением.
В машине, уже на выезде из двора, Александр позволил себе выдохнуть. Тишина. Никаких «ты должен», «ты не умеешь», «у всех мужья как мужья». Он включил радио, наткнулся на старую песню «Машины времени» и подпевал, пока не въехал в пробку.
На работе его ждал привычный хаос: отчёты, совещания, вечно ноющие клиенты, коллега Петрович, который уже два года собирается на пенсию, но всё никак. И ещё это собеседование. Искали аналитика в отдел. Мужчину. Желательно с опытом от трёх лет, без маленьких детей, без лишних амбиций. Таких, кто придёт, сядет, будет делать и не выёживаться.
Резюме откликнулось несколько. Александр просмотрел их утром, отобрал двоих парней — стандартных, серых, безликих. Назначил на завтра. И уже хотел закрыть вкладку, когда секретарша Любочка сказала:
— Саш, там ещё одна. Поздно пришла, но по опыту — огонь. Посмотри.
Он открыл файл. Лизавета Сергеевна. Сорок один год. Двое детей. Портфолио — отличное. Работала на себя, до этого в крупной фирме пять лет. Причина ухода — «хочу стабильности и роста в команде». Фотография была маленькая, но Александр успел разглядеть: спокойные глаза, лёгкая улыбка, никакой вычурности.
— Женщина, — сказал он с сомнением. — Нам же нужен мужчина.
— А вы у нас сексист? — усмехнулась Любочка. — По закону нельзя.
— Ладно, зовите. Но это формальность. Я уже выбрал.
Он и не надеялся на чудо. И тем более не готовился к нему.
На следующий день, ровно в десять, в дверь кабинета постучали. Александр сказал «войдите», поднял глаза — и забыл, как дышать.
Она была высокой. Не моделью — нет. Но в ней было то, что он не мог назвать иначе, как «порода». Льняное платье цвета пыльной розы, пучок на затылке, из которого выбились несколько прядей. Никакого макияжа, только усталость под глазами, но эта усталость делала её живой. Настоящей. Она вошла так, будто не просила места, а сама решала, оставаться ей или нет.
— Лиза, — представилась она и протянула руку.
Александр встал (сам не заметил, как). Рука у неё была тёплая, сухая, уверенная. Пожатие — в самый раз, не вялое и не «сломаю к чёрту».
— Александр. Садитесь.
Она села напротив, положила на колени сумку. И начала говорить. Спокойно, по делу, без воды. Она понимала цифры лучше, чем любой из тех парней. Она видела их ошибки в отчётах, о которых они сами не догадывались. Она предложила три идеи по оптимизации, от которых у Александра загорелись глаза.