Любовь Кошкина – Тапочки Абсурда (страница 11)

А потом они вышли. Но не через дверь в конце коридора. Они неожиданно материализовались прямо в кресле Нормиуса, попивая виртуальный чай, который Лина только что придумала, на вкус «как первое апреля».

Весь Институт онемел.

— Как вы это сделали? — просипел Нормиус — Вы не прошли Лабиринт! Вы не достигли Цели!

— Мы ее переопределили, — пожал плечами Олег. — Зачем идти к двери, если можно принести дверь с собой? Или вообще решить, что ты уже пришел?

— Ваш Лабиринт скучно звучит, — добавила Лина. — Мы написали для него новую звуковую дорожку. Теперь он в тональности «до-мажор надежды».

Нормиус посмотрел на свои таблицы. Они беспомощно замигали и рассыпались в прах. Его система не могла обработать их «достижение». Оно было не кубическим, не весило килограмм и не имело никакого сертифицированного цвета.

Лина и Олег не прошли его тест. Они его переиграли. Они обошли саму идею «прохождения», оставив стардатизаторов с их мертвыми формулами в полном, абсолютном, прекрасном отрыве.

С тех пор в городе стало больше красок, а самый лучший чай на вкус — как первое апреля. И никто уже не боялся спорить с тенями.

«Тихий звон разбитого стекла»

Его жизнь была похожа на идеально отполированную витрину дорогого магазина. За стеклом, в ровном, чуть холодном свете, располагался он сам — Артём. Успешный менеджер, примерный сын, надежный партнер. Каждый предмет в этой витрине был тщательно подобран, одобрен и расставлен кем-то другим.

Сначала это были родители. «Артемка, математика — это перспективно», — говорил отец, и мальчик зарывал в стол краски, с которыми его сердце пело. Он стал экономистом. Потом мама, вздыхая: «Ты же не хочешь огорчать нас, правда?» И он разорвал отношения с девушкой, которая не соответствовала их представлениям о «достойной партии».

Позже эстафету ожиданий подхватила работа. Начальник ждал безотказности, и Артём засиживался в офисе до ночи, пока проекты не начинали мерещиться ему даже во сне. Друзья ждали поддержки и участия, и он всегда был на связи, всегда готов выслушать, хотя внутри росла свинцовая усталость. Его новая спутница жизни, Ольга, ждала «идеального мужчину» — сильного, невозмутимого, с четким планом на будущее. И он играл эту роль, подавляя в себе тревогу и сомнения.

Он стал мастером по ремонту «витрины» своей жизни. Если в стекле появлялась трещина — вспышка гнева, минутная слабость, желание сказать «нет» — он мгновенно ее латал. Шпатлевкой из улыбок, скотчем из оправданий, полиролью из пустых обещаний: «Все в порядке, я справлюсь».

Но однажды утром он проснулся от странной тишины. Не внешней — за окном шумел город. Внутри него было оглушительно тихо. Он подошел к зеркалу в ванной и не узнал человека, смотрящего на него. Это был не Артём. Из зеркала на него смотрела аккуратная коллекция чужих желаний, собранная в форму человека. Глаза этого человека были пустыми.

В тот день на совещании, где от него ждали согласия на еще один кабальный проект, он вдруг не сказал ни слова. Он молча встал и вышел из кабинета. Коллеги решили, что ему плохо.

Он шел по улице, и городской шум не мог заглушить ту внутреннюю тишину. Он зашел в кафе, где они когда-то встречались с той, первой, девушкой, ради которой он когда-то хотел бросить институт. Он заказал тот самый коктейль, который она любила, и сделал глоток. Вкус был горьким и совсем чужим.

Вечером Ольга, уставшая ждать его с работы, спросила, что случилось. Он посмотрел на нее и попытался, как всегда, выдать заготовленную улыбку. Но мышцы лица не слушались. Вместо улыбки получилась лишь жалкая гримаса. — Со мной все в порядке, — произнес он свой коронный ответ. Но голос был плоским, безжизненным, как голос робота.

— Ты меня пугаешь, — отшатнулась Ольга.

Артём подошел к большому окну своей идеальной гостиной, за которым пылал закат. Он приложил ладонь к холодному стеклу. И в этот момент он понял, что витрина, которую он так берег всю свою не долгую жизнь, пуста. Там не было ничего, что принадлежало или было бы дорого ему самому. Ни одной настоящей мысли, ни одного искреннего желания. Он потратил всего себя на то, чтобы угодить другим. И теперь, когда их ожидания были удовлетворены, он оказался лишь красивой, безупречной оболочкой.

Он не плакал. Слез больше не было. Была только тишина. Глухая, всепоглощающая тишина человека, который принес себя в жертву на алтарь чужих «хочу» и «надо». И жертва была принята. От него не осталось ничего, кроме легкого, почти неслышного звона разбитого стекла где-то глубоко в душе. Звона пустоты, которая теперь была ему единственным домом.

«Солярис»

Артём снова смотрел на телефон с тем выражением лица, которое у Марины уже давно ассоциировалось с предсказуемой катастрофой. Это была смесь надежды, вины и глупой улыбки, которую он, сорокалетний мужчина, пытался скрыть. Марина отодвинула чашку с остывшим кофе.

— Она написала, — пробормотал он, не отрывая взгляда от экрана. — Говорит, соскучилась.

— Поздравляю, — сухо ответила Марина, дорисовывая в блокноте узор из стрелочек. — И что же великая Алиса соскучилась по твоим остроумным шуткам или по твоей душе?

— Не будь циничной. У неё сложный период. Снова проблемы с бизнесом.

— С бизнесом по выкачиванию денег из тебя, — Марина вздохнула. — Артём, прошлый раз она ушла к тому владельцу бренда одежды, назвав тебя «неамбициозным лузером». Ты плакал у меня на кухне, помнишь? Клялся, что это конец.

— Люди ошибаются. Она осознала.

— Осознала, что тот владелец бренда оказался не таким сговорчивым, как ты. Осознала, что ты уже получил премию.

Артём наконец оторвался от телефона. Его лицо стало обиженным, детским. Таким Марина видела его слишком часто — после каждой Кати, каждой Оли, каждой новой версии одной и той же женщины. Женщины, которая с первого взгляда оценивала его часы, машину и зарплату, а его самого — как удобный фон для своей яркой жизни.

Он их находил с поразительной точностью, как лозоходец находит воду. Ходил на свидания, а возвращался с рассказом: «Она такая целеустремлённая, хочет многого добиться». Марина научилась переводить: «Она хочет многого добиться за мой счет».

И начиналось. Подарки, которые «просто чтобы поднять настроение». Кредиты на «перспективные проекты», которые прогорали через месяц. Слёзы, скандалы, унижения. Потом разрыв. Месяц запоя, жалобных ночных звонков Марине и клятв «больше никогда». А потом — новое лицо с той же хищной улыбкой и пустым сердцем. И Артём, как загипнотизированный, шёл навстречу.

Марина была его коллегой и, она думала, другом. Она была тем стабилизатором, который не давал ему разбиться вдребезги. Она выслушивала, приезжала ночью, отпаивала кофе, напоминала о его достоинствах, которые он сам в упор не видел. Она верила, что однажды он прозреет. Что поймёт разницу между любовью и эксплуатацией.

— Марин, почему ты всегда против моего счастья? — спросил он тихо.

Это была его коронная фраза. Удар ниже пояса. Она отшатнулась, будто её ударили.

— Я не против твоего счастья, Артём. Я против твоего осознанного самоуничтожения. Ты не ребёнок. Ты выбираешь это. Снова и снова. Ты идешь в магазин за хлебом и возвращаешься с ядовитой змеей, а потом удивляешься, почему она тебя кусает.

— Ты просто её не знаешь! — вспылил он. — Ты всех их ненавидишь с порога!

— Потому что с порога от них пахнет навозом! — Марина повысила голос, и несколько посетителей кофейни обернулись. Она сдержалась, понизив тон. — Хорошо. Давай по порядку. Что она сказала в своем сообщении? Дословно.

Артём послушно взглянул на экран. — «Привет. Соскучилась. Ты же помнишь, я хотела ту сумку от Людовика? У них как раз последняя появилась. Может, заедем после работы? И поговорим».

Марина медленно закрыла блокнот и положила ручку.

— «Поговорим» после того, как ты купишь сумку за треть своей зарплаты. Очень тонко. Артём, это же очередная манипуляция!

— Ты всё упрощаешь! — он отчаянно жестикулировал. — Может, ей просто нужна поддержка! Может, ей одиноко!

В этот момент Марина всё поняла. Она смотрела на его искренне растерянное лицо и поняла, что борется не с женщинами. Она борется с его потребностью быть нужным именно в такой роли — спасателя, кошелька, жертвы. Ему была необходима эта драма, эта боль как доказательство его значимости. Его любовь измерялась в чеках. И никакие логические доводы, никакие слёзы, никакие разбитые сердца не могли его переубедить. Это был его личный солярис — планета, которая материализовывала его самые тёмные желания, замаскированные под мечты.

Она допила холодный кофе. Встала.

— Хорошо, Артём.

— Что «хорошо»? — насторожился он.

— Хорошо, значит, так тебе надо. Поезжайте за сумкой. Говорите. Миритесь. — Она надела пальто.

— Ты куда? Мы же не договорили.

— Мы договорили всё, что можно было договорить за последние пять лет. Я ухожу.

— То есть? Ты злишься из-за какой-то ерунды?

— Нет. Я не злюсь. Я устала. Устала вытаскивать тебя из ямы, в которую ты сам с таким удовольствием прыгаешь. Это твой выбор. И я принимаю его. Но я больше не хочу стоять на краю и смотреть. Это слишком тяжело. И слишком бесполезно.

Он смотрел на неё с неподдельным ужасом. Впервые за все годы она не пыталась его остановить, не читала лекций, не ругалась. Она