Любовь Кошкина – Надежда и Богдан (страница 2)

Я мыла посуду. Текла вода, гремели тарелки. Я не услышала, как он подошел сзади. Просто почувствовала резкую боль в корнях волос — Денис намотал мои волосы на кулак и дернул так, что голова запрокинулась назад. Вода продолжала литься из крана.

— Ты почему опять звонила моей матери? — прошипел он мне в ухо. От него разило водкой. — Жаловалась? Рассказывала, какой я плохой?

— Я не... она сама позвонила... я только сказала, что ты устал...

Он ударил меня. Но не по лицу. Он ткнул кулаком в бок, под ребра, туда, где не останется синяка, но где будет ныть и болеть каждый вдох. Я охнула и согнулась пополам, но он держал меня за волосы, не давая упасть.

— Запомни, Надюша, — сказал он почти ласково, и от этой ласки внутри все похолодело. — У нас идеальная семья. Ты меня поняла? Ты счастливая жена. Если кто-то узнает... если ты хоть слово кому-то скажешь... — он резко отпустил волосы, и я ударилась локтем о столешницу. — ...я тебя уничтожу.

Он ушел спать, тяжело ступая. Я сползла по кухонному шкафчику на пол и зажала рот ладонью, чтобы не выть. Бок горел огнем. Я подняла кофту — красное пятно расплывалось по коже. Но синяка не будет. Он ударил так, чтобы не оставлять следов.

С этих пор я жила как мышь. Я научилась дышать тихо, ходить бесшумно, угадывать его настроение по звуку проворачиваемого в замке ключа. Если ключ поворачивается резко — будет буря. Если медленно и с паузой — он пьян и быстро упадет спать.

Я не звонила подругам. Я удалила соцсети. Маме говорила, что все замечательно, Денис получил повышение, мы копим на отпуск. Мама верила. Все верили, потому что Денис на людях снова становился тем самым мальчиком с ромашками. Он обнимал меня за плечи, целовал в висок, называл «моя Надюша», и я улыбалась. Надо мной больше не было неба. Надо мной был бетонный потолок лжи.

Однажды, возвращаясь из магазина с тяжелыми пакетами, я столкнулась с Богданом в подъезде. Я вжала голову в плечи, пытаясь проскользнуть мимо, но он вдруг остановился.

— Надежда, подождите.

Я замерла. Сердце стучало где-то в горле.

— У вас... у вас пакет порвался. И вы хромаете. Давайте помогу.

Он протянул руку, и я инстинктивно отшатнулась, прижав пакеты к груди. Бок, который все еще ныл после вчерашнего «воспитательного» толчка, прострелило болью. Я вскрикнула, хотя и пыталась сдержаться.

Богдан замер. Его темные глаза сузились. Он посмотрел на мою руку, прижатую к ребрам, потом мне в лицо. В его взгляде не было жалости — было понимание. Медленное, тяжелое, мужское понимание того, что происходит за стенами соседней квартиры.

— Я уронила гладильную доску, — быстро сказала я, не давая ему открыть рот. — На ногу. И на бок. Я очень неловкая. Спасибо, не надо помогать.

Я практически побежала вверх по лестнице, оставляя на ступеньках мокрые следы от протекшего молока. Сзади хлопнула его дверь. Я прислонилась лбом к своей, обитой старым дерматином, и заплакала беззвучно, кусая губы до крови.

Надежда. Пустая. Бесполезная. Жена тирана.

Я вставила ключ в замочную скважину и повернула его медленно-медленно, чтобы не разбудить спящего в комнате зверя. Но когда дверь открылась, в коридоре горел свет. Денис не спал. Он стоял в дверях кухни, покачиваясь, с пустой бутылкой в руке.

— Долго, — сказал он заплетающимся языком. — Ты где шлялась, тварь?

И в этот момент за стеной, в квартире Богдана, что-то тяжело ударилось о стену — так, что у нас на полке звякнула сахарница. Словно кто-то со всей дури врезал кулаком в кирпичную кладку. Или придвинул шкаф. Или просто дал нам понять, что стены в этом доме слишком тонкие.

Денис перевел мутный взгляд на стену и замолчал. Я зажмурилась.

Богом данный. Зачем ты слышишь то, что не должен слышать?

Глава 3. Квадрат пустоты

Он не пришел ночевать.

Первую ночь я не спала, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. К утру, когда за окном посерело, а в замке так и не повернулся ключ, я поняла, что впервые за долгое время могу дышать полной грудью. Не втягивать воздух украдкой, не сжиматься в ожидании удара. Спокойно дышать.

Денис не пришел и на вторую ночь. И на третью.

К концу недели я отмыла квартиру так, как не мыла ее никогда. Я выскребла каждый угол, выбросила старые вещи, пустые бутылки, которые он прятал за диваном. Я открыла все окна настежь, впуская колючий ноябрьский ветер, чтобы он выдул запах страха из этих стен. Я перестала вздрагивать от звука лифта. Я перестала уменьшаться в размерах, проходя мимо зеркала.

Квартира вдруг стала огромной и звонкой. Моей.

Через две недели я поймала себя на том, что напеваю какую-то глупую песенку, протирая пыль на подоконнике. И тут же осеклась. Надежда поет? Надежда, у которой муж пропал, поет? Но внутри что-то щемило от странного, почти забытого чувства. Облегчение. Позорное, стыдное, но такое теплое облегчение.

— Он ушел к другой, — сказала я своему отражению в начищенном до блеска чайнике. — Пусть. Пусть другая терпит.

Отражение кивнуло. Впервые за долгие месяцы я себе нравилась. Худая, с синяками под глазами, но с расправленными плечами.

А потом зазвонил телефон.

— Алло?

— Дениса Рябинина будьте добры, — голос в трубке был сухим и деловым, с металлическим привкусом угрозы.

— Его нет. Он больше здесь не живет.

— А вы, стало быть, Надежда? Супруга? Ну так передайте своему благоверному, что если завтра к вечеру он не вернет триста тысяч, разговор будет совсем другим. И вам, красавица, я бы посоветовал собирать вещи. Квартиру вашу мы хорошо знаем.

Гудки.

Я стояла с трубкой в руке, и пол подо мной снова превращался в зыбучий песок. Триста тысяч. Откуда? На что? Я знала, что Денис иногда пропадал по вечерам, но чтобы занимать такие суммы...

Через три дня звонков стало больше. Звонили с разных номеров, в разное время суток. Голоса разные — интонация одна. Кому-то Денис должен был за ремонт машины, кому-то за стройматериалы, кому-то просто так, «по старой дружбе». Я перестала брать трубку. Телефон звонил, вибрировал на столе, как живое, агрессивное существо. Я смотрела на него и молчала.

Однажды утром в дверь позвонили иначе. Не настойчивым трельчатым «дзинь», а длинным, уверенным, казенным звонком. Я открыла.

На пороге стояли двое. Мужчина в идеально отглаженном костюме с папкой и женщина с непроницаемым лицом и бейджиком банка.

— Надежда Викторовна? Служба взыскания. У вашего мужа, Дениса Олеговича, оформлен кредит под залог данной недвижимости. Просрочка составляет четыре месяца. Решением суда на квартиру наложен арест. Ознакомьтесь с постановлением.

Она протянула мне бумагу. Буквы расплывались, плясали, не хотели складываться в слова. «Арест», «реализация имущества», «выселение».

— Но это моя квартира, — прошептала я. — Мы купили ее вместе... до брака... я вкладывала деньги...

— По документам собственник — Денис Олегович, — холодно отрезал мужчина. — Вы, как супруга, можете оспорить в суде, но пока... Счета ваши, кстати, тоже арестованы. Все, что зарегистрировано на вас как на члене семьи должника.

— Какие счета? У меня там зарплата...

— Арестованы, — повторила женщина и впервые за все время отвела глаза. Видимо, даже у банковских служащих есть предел человеческого.

Они ушли, оставив меня стоять в коридоре с бумагой в руках. Я закрыла дверь и сползла по ней на пол. Точь-в-точь как в тот вечер после диагноза. Только теперь я плакать не могла. Глаза были сухими, словно внутри все выгорело дотла.

Через неделю меня уволили с работы.

Вызвала начальница, та самая, которая еще полгода назад ставила меня в пример новеньким. Лицо у нее было виноватое, но твердое.

— Надя, ты пойми... Звонят постоянно. Какие-то люди, угрожают, требуют. У нас репутация. Компания не может себе позволить, чтобы сотрудника преследовали коллекторы. Мы вынуждены с тобой попрощаться. Вот расчет, трудовая...

Я взяла конверт. Там было ровно столько, сколько не жалко. На проезд до дома и буханку хлеба.

Я вышла на улицу. Ноябрь окончательно вступил в свои права — серое небо, мокрый снег пополам с дождем, грязная каша под ногами. Я шла пешком через весь город, потому что на маршрутку денег было жалко, а банковская карта превратилась в бесполезный кусок пластика.

У нашего дома я остановилась. Вернее, у дома, который уже не был нашим. У лавочки, на которой мы когда-то целовались с Денисом в нашу первую весну. Тогда он сорвал ветку цветущей сирени и приколол мне к волосам. «Ты будешь самой счастливой, Надюш. Клянусь».

Я села на мокрую, холодную лавку. Снег падал на плечи, таял, стекал за шиворот. В конверте — последние деньги. В кармане — телефон с десятками пропущенных звонков от незнакомых номеров. В паспорте — штамп о браке с человеком, который превратил мою жизнь в руины и исчез. В душе — выжженная земля.

Я сидела и смотрела на окна нашей квартиры. Там горел свет. Наверное, банковские оценщики. Или новые хозяева. Или просто кто-то, кому не плевать на мою жизнь. Но скорее всего — никого. Всего лишь забыли выключить.

Плакать не получалось. Я отстраненно смотрела перед собой, чувствуя, как холод поднимается от лавки вверх по позвоночнику, замораживая остатки мыслей. Я думала о том, что даже имя свое я теперь не оправдываю. Я — не Надежда. Я — пустое место. Ноль.

Ветер швырнул в лицо горсть колючего снега. Я не зажмурилась. Мне было все равно. Хотелось просто сидеть так и смотреть, пока не стемнеет окончательно. А потом, может, лечь прямо здесь, на эту лавку, и пусть снег засыпает меня с головой. Хорошая была бы концовка для дурацкой истории.