Любовь Кантаржи – Что, если бы… (страница 3)
– Завтра у меня это… ну, прерывание…
– Что? Какое?..
– Какое, какое! Такое! Беременности прерывание! И не говори мне ничего!
Катя охнула: неожиданно! – и действительно ничего не сказала, переваривала информацию. Потом растеряно промямлила:
– А я и не говорю ничего… Видишь – молчу…
– Вот и молчи!
– Так я и молчу… А чего ревёшь опять?
– А то!
– Мотя! Матрёна!
– Ну чего?! – так и не дотянувшись до салфетки, она утирала слёзы прямо рукавом, – а ведь всегда считалась аккуратисткой!
– Ты мне скажи только: кто?
– Да не знаю я, кто! Мальчик или девочка!
– Да я не об этом! Отец кто?
– Кто-кто! Никто! Нет никакого отца! Ни при чём отец: нет ребёнка – нет и отца. А ребёнка считай, что нет. Скоро уже… Завтра…
Катерина наморщила лоб:
– Погоди, погоди, я просто понять пытаюсь, а не то что из любопытства. Конечно, твоё дело, не хочешь – не говори, но… это не Пётр?
– Ты что?! Как можно?! Петя теперь чужой муж, а я в чужую семью не полезу, у меня, знаешь ли, принципы!
– Ну-ну, – усмехнулась Катерина. Знала она эти принципы, помнила кое-что из Мотиной биографии, но тема эта была сегодня под запретом, и она прикусила язык. Чтобы не молчать, поинтересовалась:
– Ты сама-то как? Тошнит тебя?
Марина как будто удивилась:
– Ты знаешь, нет. Почти совсем. Пару раз всего и было-то.
Всё-таки благотворно на неё действовала старая подруга. Выговорившись, она неожиданно успокоилась, достала зеркальце, пудреницу, поколдовала над лицом – и стала прежней Мариной. Красивая, деловая и даже вполне себе молодая, если посадить спиной к окну.
Катерина исподволь, с новым интересом разглядывала её.
– Надо же, залетела на старости лет. А ведь тебе идёт! То-то я смотрю, ты прямо помолодела. А срок какой? – деловито осведомилась она.
Марина сердито вскинулась:
– Да куда там, «помолодела», не смеши меня! А срок критический, Катюш. Десять-одиннадцать недель, тянуть некуда.
– Да, дела… А что мама говорит?
– А что мама? Куда, говорит, тебе рожать в таком возрасте.
– Понятно. Так ты из-за этого хандришь? Из-за этого и «жизнь не удалась», и «не нужна никому», и «веник в углу»?
– А ты бы не хандрила? Думаешь, приятно самой под нож подставляться? Думаешь, я не понимаю, что аборт – это убийство, и всё такое…
Катя вздохнула.
– И я бы хандрила, как же без этого… Но, знаешь, не ты первая, не ты последняя, все мы через это проходили. Кстати, это не больно сейчас, укольчик в вену – и всего делов, не то что раньше.
Как было «раньше», в советском прошлом, Марина знала не понаслышке. Её почему-то совсем не брал новокаин, который всем кололи тогда для обезболивания, и несмотря на то, что шла она на операцию по блату, оба раза у неё возникало ощущение, что попала в гестапо. С тех пор прошло много лет, но страх остался.
А Катерина задумчиво продолжала:
– Хотя приятного тут мало, согласна. Не уверена даже, как сама на твоём месте поступила бы – может, и родила бы! Я как-то с возрастом стала болезненнее эту тему воспринимать. Ребёночка опять же жалко.
Марину передёрнуло.
– Перестань.
– Как скажешь.
Катя повозила ложечкой в чашке и вдруг отодвинула недопитый кофе.
– Нет, я так не могу! Ты ничего мне не рассказываешь! Я ничего не понимаю! Кто отец ребёнка?! Он в природе-то существует?
– А то как же! Существует, Кать. – В голосе Марины прозвучало удивление, словно она и сама была озадачена этим фактом.
Катя – само внимание! – приготовилась слушать, слегка подавшись вперёд и вытянув шею, чтобы не пропустить важное.
Марина снова вздохнула и принялась рассказывать.
– Зовут Олег, тридцать шесть лет, тоже хирург, – как и Петя, – работает в военном госпитале.
Катя хмыкнула:
– Что это у тебя за уклон такой медицинский? Специально докторов выбираешь?
Марина улыбнулась:
– Не поверишь: случайно! Так уж угораздило. Вот везёт мне на врачей, да ещё и на хирургов!
– Ну и какой он – твой военный хирург? Красивый?
– Кать, ну при чём тут красота! Разве это в мужчине главное? Хотя, красивый, наверное. Не очень высокий, правда, но интересный! Ресницы густые, как у девушки, взгляд такой карий, открытый… Но я, знаешь, почему-то вначале на руки внимание обратила: пальцы длинные, музыкальные, трепетные, что ли. Для хирурга важно, кстати. Он очень хороший, Кать, добрый, отзывчивый, даже с Машкой моей общий язык нашёл. У него только один недостаток.
– Понятно, – хмыкнула Катя.
– Чего тебе понятно?
– Женат, что ли?
– А вот и не угадала. Не женат и даже не был никогда. Тут в другом дело.
Марина помолчала, аккуратно складывая бумажную салфетку – пополам, вчетверо, на восьмушки. Затем столь же аккуратно развернула, принялась тщательно разглаживать.
Катя не выдержала.
– Ну так что? Какой недостаток?
Марина низко опустила голову.
– Нет. Нет у него никаких недостатков. Он просто-напросто меня не любит.
Фраза про нелюбовь вышла у Марины скомкано, она произнесла её неожиданно тоненьким голосом, на всхлипе.
Катя охнула.
– Это как же? Узнал о ребёночке и сбежал?
Марина, придирчиво оглядев салфетку, поднесла её к носу и подробно, обстоятельно высморкалась.
– Ребёночек ни при чём, я его сохранять не собиралась – куда мне? Тут совсем другое, Катюш. Ну как тебе объяснить? Понимаешь, он моложе меня, отношения наши… нестабильные, особенно в последнее время. Встречаемся редко, никогда не знаешь: увидимся или нет. То ли есть он, то ли нет его. То дежурство у него, то он с ночи, то вообще неизвестно где. Если бы любил, наверное, всё по-другому было бы.
– Погоди, погоди! Ведь ребёночек получился как-то. Значит, видитесь всё же.