Любовь Федорова – Некромант и такса (страница 2)
Вчера не писал, но у нас дошло до смешного. Мы, облечённая властью, снабженная путевыми грамотами и тайными приказами делегация, внешне похожая, правда, на табор бродяг пополам с бандой разбойников, воровали ночью сено на крестьянском поле, потому что в лесу лошади не паслись, не наедались и от тяжелой дороги сильно тощали. Так, с приключениями, едем на какой-то край света, который мог пригрезиться мне разве что в юности, когда душа по глупости томилась мечтами о путешествиях, а в голове еще не было петушино-куриных забот о детях и хлебе насущном.
Готовлюсь к предстоящей работе по рукописному руководству братства, как студент к университетским экзаменам, пытаюсь себя приучить к нашей миссии и своей роли в ней. Я больше не мастер Тимо, кларнетист гарнизонного оркестра и помощник капельмейстера. Я штатный упокоитель братства Равновесия, брат Юстин, без минуты колдун и почти некромант. Когда меня зовут: «Брат Юстин, подойдите, у нас такое-то дело», – меня дергает как шарлатана при магнетических опытах.
Денег за службу в братстве платят больше, чем в оркестре – и это мое большое утешение. Покойников я еще не видел, по крайней мере, тех, ради которых мы отправились к северному побережью. Другие покойники меня сейчас не волнуют, от разговора с ними я ухожу, как уходил всю жизнь. Если где и мелькнет белесая фигура, сбежать от нее нетрудно, фантомы непривязчивы и плохо видят живых, если им от этих живых ничего не нужно.
Девять полных дней мы в дороге. Пишу на почтовой станции чужими разбавленными до голубизны чернилами, в чернильнице полно дохлых мух.
Но кто бы подумал, в этих богом забытых местах есть почта и дважды в месяц проезжает дилижанс из Мена в Баз, потом обратно. Осматриваюсь и отвожу глаза. Стены копченые, кругом грязь. Но эта глухая станция, где можно взять лошадей, купить в дилижансе место или хотя бы отправить весточку родным – мой путь отступления, если что-то пойдет не так. Если не справлюсь и буду вынужден позорно бежать. Мертвецы за мной не погонятся, а живые – за здорово живешь и с саблями. Или для чего ко мне приставили банду ухорезов?..
Какие здесь дилижансы, бог весть, сам не видел, описать мне никто не смог, махали руками, рисуя в воздухе что-то невообразимо громадное и, судя по всему, медленно ползущее. Дорога на дорогу по-прежнему не похожа, хотя болотистую местность мы покинули. Наш «обоз» из одного фургона с фуражом и палатками отстал у предпоследнего брода, спутники спрашивают меня, будем ли ждать, или налегке поедем дальше. Я разве знаю? Сначала подождем, потом не дождемся и поедем, как всегда. Не по расчету и по уму, а со зла и нетерпения. Наколдую я им что ли отсутствие рытвин, колей и колдобин в этой застывшей глинистой канаве, называемой дорогой? Не наколдую, в моем руководстве по практике упокоителя такого заклинания нет. И телегу не починю. И умирать кто-то будет, я не помогу. Упокоитель помогает не живым, а мертвым, и то не всем.
Знают об этом мои спутники, или нет, неизвестно, но в разговоры со мной вступают с опаской и моего недовольства пытаются не вызывать. Еще они стараются говорить со мной односложно, знаю, почему. По поверью, колдуну нельзя лгать, он накажет. Видно, в нашем разбойничьем таборе сильно распространен обман, если со мной страшно даже здороваться. То ли все от всех что-то скрывают, то ли пёс знает что.
Напишу немного о людях, с которыми я впряжен в одну телегу (главный-то хомут ответственности за поездку на мне, остальные пристяжными). Табор наш разнообразен. Командует нашим неважнецким войском некто Людвиг фон Боцце, барон из обнищавших, либо никогда не богатевших, в прошлом майор, артиллерист, из армии уволен был по ранению. Это сухощавый человек среднего роста с необыкновенно громким, неприятным, каркающим голосом. Лет ему около тридцати пяти, но волосы и усы уже седые и сухое лицо изборождено морщинами. Взгляд светлых серо-зеленых глаз всегда насмешливый, но не веселый, а холодный и с издевкой. Видит он, впрочем, не слишком хорошо. Чтобы разглядеть что-то вдали, зовет помощь поглазастее.
Ранен был четыре года назад, в то время, насколько я помню, никаких войн нашим великим княжеством не велось, мы жили в мире с соседями и в согласии внутри страны. Вряд ли причина ранения тайное задание, подобное нашему. Предполагаю, что дуэль. За нее и отставка со смягчением в формулировке. Какое звание он носит в братстве и носит ли, или он просто наемник, мне неизвестно. Спрашивать не хочу, сам не рассказывает. Строит банду наш майор довольно лихо, я молча завидую. Голос у меня музыкально поставлен, но так убедительно орать, перемежая приказы изобретательной нецензурщиной, я не умею. Перед Боцце тянутся, как на плацу, даже те разбойники, кто никогда не видел строй. Его должность называется «начальник охраны». Охраны кого и от чего, неясно. Меня, вроде, охранять не надо, я сам и доеду, и по пути не сбегу. По крайней мере, пока. Разве что на месте мы столкнемся с неизвестными мне трудностями.
Сейчас майор невозмутимо ест яичницу ложкой. Мне с трудом нашли погнутую кривозубую вилку, долго терли ее грязным полотенцем, чтобы привести в порядок, в итоге я отказался и от вилки, и от яичницы, попросил просто намазать масла на хлеб, дать пару вареных яиц, соли и того дрянного пива, которое тут все пьют. У майора Боцце нет проблем. Ложка так ложка. А в пиво он, строго, но близоруко оглядевшись, долил чего-то из медной фляжки, которую носит за пазухой. На меня Боцце смотрит косо и не заговаривает первым, если дело не касается случайных ситуаций, неизбежных в дороге.
Под его так называемым командованием десять так называемых солдат. Всего нас, значит, тринадцать в отряде. Хорошее число.
Вторая примечательная личность – мой секретарь Душечка. На самом деле он носит смешную фамилию Крошка и грозное имя Отелло. Отелло Крошка, будьте здрасьте. От этого сложения имен и полного несоответствия обоим внешности – он белобрысый, роослый, веснушчатый увалень – в нем по макушку противоречий и самых несочетаемых глупостей. Звать его по имени нет никакой возможности, поэтому он – Душечка. Да и какой он секретарь, обычный писарь. Не сильно, к слову, грамотный. Пить ему нельзя, но он любит. В подпитии становится дружелюбен, очень навязчив и легко теряется в трех деревьях, если отойдет по нужде, где и впадает в панику. В одной деревне, напившись кислой оскоминной дряни, которую там называли вином, Душечка заблудился, бродя вокруг деревенского колодца. В трезвом виде строит из себя ученого человека, недооцененного в заслугах, много ноет. Там его обошли, сям объехали, тут нагрели, воспользовались добротой и простодушием, пока он блудил между двумя скамейками и письменным столом. Вздыхаю в ответ на пьяные жалобы и говорю ему: что ж, судьба! Пусть верит в мое сочувствие. На самом деле парень хитрый или считает себя таковым. Общаться мне с ним тяжело, не знаю, как будем работать.
Главное событие прошедшей ночи – я подобрал собаку. Десятый день дороги, остановились на обед и дать отдых лошадям. Кляча в фургоне хромает. Попросить ей замену на почтовой станции наш тупоумный возница не догадался, а мы уехали вперед, его не дожидаясь. Очень зря. Формально этим походом командую я, мое упущение.
Мы выбрались наконец из бездорожья и едем по обжитым местам, не лишенным некоторого света и культуры. Домишки небольшие, но не такие запущенные, гнилые и и копченые, как в лесном и болотном краю. Местность выше, небо ближе, солнце ярче, меньше мошки и комаров. Последнее – огромное облегчение, хотя ночевать в полях нам, очевидно, больше не придется. Напросимся куда-то на постой. Примерно в полдень видели большую усадьбу и развалины древнего замка на холме неподалеку. Замок нежилой, стены разобраны, крыши провалились. Проехали мимо.
Был ли в этих краях мор и чем тут кончились революционные поветрия, неясно. По разговорам – было то, и другое, но таких чудовищных последствий, как в центральной области, не причинило. Нет ни шлагбаумов, ни карантинных постов, ни даже проверки документов у деревенских старост на постое, на мосту или или переправе. Везде плати и проезжай запросто. Или я не прав? Может быть, форменные плащи братства избавляют нас от проверки. К братству везде отношение разное, но политика одна: не связываться. Даже при необходимости.
С собакой же получилось глупо, и я сам виноват. Она залезла ко мне на одеяло на почтовой станции и проспала со мной всю ночь, после чего я не посчитал честным прогнать ее. Гнать – так надо было сразу, не после того, как зверь пригрелся и доверился.
Смотритель станции сказал, собаку то ли забыли, то ли выбросили из экипажа, проезжавшего дней десять тому назад. Черт знает, что это за собака. Небольшая, легко беру ее на руки и на седло, потому что бежать за лошадьми она долго не может. Тело у нее непропорционально длинное, ножки уродливо коротенькие, пузо голое. Сама черная, на шее есть крошечное белое пятно галочкой, но перетянуто кожаным ошейником так, что его не видно. Ошейник хозяйский, но никаких пометок и гравировок на нем найти не удалось. Уши свислые, шкурка гладкая, хвост прутиком. Зубов, впрочем, много и зубы крупные для такой небольшой пасти. Кобелек, молодой, около года. Смотритель сказал, дня за три пес этот передушил всех крыс в подвале и в сарае, можно не кормить, сам пропитается.