Любовь Антоненко – Из хроник Фламианты: "Эхо прошлого" (страница 18)
– Ладно, из души моей не вышагивай, – вынужденно отступил Мэлиронд, – но хотя бы улыбку отца дай прожить. Хоть к чему-нибудь позволь прикоснуться, – на глаза выступили слезы, но он внутренним повелением опустил их на дно души.
Сэлиронд легко расслышал эхо повеления в душе племянника.
– Ты зачем это делаешь? – обеспокоился он. – Да и откуда слезы, если я память и восприимчивость в узде держу?
– Я ничего не чувствую, но душа знает, что на целого отца осиротела. Разве рана перестает кровоточить, если просто болезненность унять? Нет, она продолжает, подобно немому, стараться донести до других безгласный болезненный крик.
Сэлиронд задумался, застряв тяжелым обеспокоенным взглядом на племяннике. За минуту молчаливого раздумья он ни разу не моргнул и не вдохнул. Теперь уже и Мэлиронд взволновался.
– Дядя, – аккуратно вклинился он в отстраненное течение мыслей Сэлиронда.
– Сейчас тебя из клетки не выпущу. Будь здесь Лавидель, я бы отступил, ведь она, как мать, сумела бы тебе крепостью быть.
– Но ты получил власть от нее, значит, – перебил дядю Мэлиронд, но почти сразу был ответно прерван.
– Она с кровью моей не слилась воедино, Мэлиронд, потому, как она, гарантировать тебе опору не могу. Дождемся, когда придет в сознание. Она духом над твоей душой встанет, при ней собственный овод проживешь, а пока, – Сэлиронд уложил руку племянника себе на грудь, – можем по моему оводу немного прогуляться, но я сам выберу картины для созерцания.
– Хорошо, – согласился Мэлиронд, быстро разменяв напряжение на предвкушение.
Нырнув в овод дяди, он оказался у нескольких водоемчиков, что хранили в себе свежие воспоминания о Лагоронде. Гуляя по красочным картинам прошлого, юная душа и избивалась, и обнималась одновременно. Сэлиронд видел и то, как Мэлиронд нежится сердцем и умом в образе отца, и то, как он стойко пытается управиться с пронзающим ум осознанием, что это уже лишь прошлое. Дождавшись, когда Мэлиронд покинет пределы овода, он отвел лицо в сторону и прикрыл глаза ладонью. Слез не было, но душа множилась безмолвным плачем.
– Ты чего? – взволновался Мэлиронд.
– Всё в порядке, – спокойно ответил Сэлиронд.
– И здесь опекать, как мальчонку, собрался? По-моему, мы определились с тем, что я не дитя, а король. Пусть в том, что связано с отцом, я принял положение ребенка, но во всем остальном хочу получать пояснения. Что с тобой?
– Ладно, – сдался Сэлиронд. – Смерть Лагоронда огнем внутри засела, а я его пока изжить не могу. Утратой избиваюсь, но обстоятельства не позволяют шагнуть за стену и продышаться. Силой кольца агонию Лавидель чувствую, а быть полноценной помощью возможности не имею, да и привязанность о себе напомнила, теперь душа под ударами, а доспехов нет. Твою тяжесть и избитость нежной души Мисурии тоже в себе теперь ношу, дышать сложно. В добавление к этому смятение наших народов силой единения и королевским положением треплет естество. Флинеру по справедливости воздать желаю, и крепости для этого сверх меры имею, но из-за тэльвов пока вынужден ревность проглотить и принять уязвление.
– Я не знал о таком бремени главы, – вдумчиво среагировал Мэлиронд.
– Это не бремя, Мэлиронд. Мне тяжело лишь оттого, что пока не знаю, как всех вернуть в равновесие. Только выясню, враз восполнюсь.
Разговор прервался беспокойным стуком в дверь. Сэлиронд дал позволение войти. Молодой замковый посыльный торопливо шагнул в палату, но из-за сбитого дыхания не смог сразу начать отчет.
– Ты откуда бежал, Мулир? Чего такой взъерошенный?
– Госпожа Андиль просила передать, что королева в себя пришла.
– Фух, – облегченно выдохнул Сэлиронд и поднялся на ноги. Поправив мундир, он направился к выходу.
– Дай знать, когда маму можно будет увидеть, – крикнул вслед дяди Мэлиронд.
– Дам, – ответил король. – Ты пока сестру найди. Лавидель, если действительно оправилась, вас первыми видеть пожелает, – уже из пределов коридора донес он до слуха племянника.
Чтобы попасть в покои, Сэлиронду пришлось преодолеть несколько широких лестничных пролетов, каждый из которых убегал балконным коридорчиком к противоположной стене замка. Коснувшись рукояти массивной двери личной комнаты, он на мгновение задержался, чтобы утихомирить мысли, а уже после зашел внутрь. Лавидель сидела на столе с чашей в руках. Увидев напряженного мужа, она одним глотком допила бодрящий напиток и подала Андиль специальный знак, чтобы та покинула покои. Дождавшись звука щелкнувшего засова, она спрыгнула со стола, дошла до кровати и уселась в кучу мягких подушек.
– За полтора тысячелетия, что стиром являлась, множество раз на пару с Велогором здесь была, но ни разу не сидела на кровати.
– Тогда с почином.
– Если говорить начистоту, – здесь она постаралась улыбнуться, но вышло коряво, – теперь я понимаю, почему нам не позволял.
– И почему же? – уточнил Сэлиронд. Видя попытку Лавидель облегчить атмосферу иронией, он решил посодействовать. Ему ухмылка удалась гораздо лучше, чем жене.
– Ты прилично продавил пастель. С какого краю ни ляг, всё в серединку скатываешься. Довести матрасы местного производства до такого состояния можно либо чрезмерным весом, либо часами ленивого лежания. Валялся ты мало, стало быть, причина в первом. Боялся, что бочонком прозовем?
– Будто вы меня без информации о продавленном матрасе так не звали, – иронично огрызнулся Сэлиронд, усаживаясь на кровать, – втихую именно так и величали, хотя на мне мышечный рельеф, а не заплывшее жирком тельце.
– Рельеф или нет, а вес-то большой.
– Его потом обсудим, – Сэлиронд улегся с краю, сложил руку под голову и всмотрелся в уставшие глаза Лавидель. – Ты как?
– Учитывая составляющие моего положения, сносно, – холодно ответила Лавидель. Она вспомнила, как еще до брака с Лагорондом обуздывала собственную душу и отдавала ее во власть рассудка. Найдя в этом лучший выход из эмоциональных сложностей, она решила вновь пойти некогда протоптанной дорожкой.
– Спряталась? – всё понял Сэлиронд. Его задела накинутая Лавидель броня отстраненности, но он пока не собирался акцентировать на этом внимания.
– Сейчас так для всех будет лучше, Сэлиронд.
– Не согласен, но пока приму, – ответил Сэлиронд. Он повернулся на спину и всмотрелся в резные узоры потолка.
– А ты как? – неуверенно поинтересовалась Лавидель.
– Не знаю. Я от собственной души в сторонку отошел, в ее пожары не вглядывался.
– Но это грозит угасанием.
– Оба под броней останемся, – прервал Сэлиронд. – Угасание – дело степенное, оттого прежде делами займусь, а уже после душой. В равновесие вернешься, тогда я из своего немного вышагну и продышусь.
– Но ты расточаешься. Силой единения теперь в тэльвах Маландруима и Леондила духом обитаешь. Оба народа от истоков твоей крепости черпают, взамен вливая в тебя собственные тяготы. Да и меня с детьми теперь в себе носишь, и мы из тебя не меньше берем, чем оба наших народа. И я молчу, о твоем игнорировании собственной души. При таком положении иссохнешь раньше, чем последствия сегодняшних сложностей изживут себя.
– Что предлагаешь, а?
– Во-первых, из меня хотя бы полностью вышагни, уже легче станет. Во-вторых, ты по-прежнему меня держишь в оторванности от тэльвов. Удерживать королевскую персону вне слияния с народом стоит чрезмерных усилий, ведь сила единения пытается избавиться от препятствия.
– В отношении тебя ни от власти мужа, ни от превосходства положения короля над королевой не откажусь, Лавидель. С этого дня твоей душе неизменной опорой буду, спорить бесполезно. Касательно слияния с народом, то здесь отшагну, но не сейчас. Для тэльвов тебя к утру открою, а пока хорошенько продышись.
– Сейчас спорить не стану, ведь сил на это нет, но мы еще вернемся и к этому разговору, и к разговору о твоей душе и смерти Лагоронда, – спокойно ответила Лавидель и, вторя мужу, улеглась на спину и всмотрелась в объемный рисунок на потолке.
– Еще кое в чем мне сегодня уступишь, Лавидель, – тем же спокойным переливом высказал прежде удержанную мысль Сэлиронд.
Лавидель свела взгляд с потолка на мужа. Возникшее желание опротестовать его поведение быстро утихомирилось слышимой тяжестью его дыхания.
– Чего хочешь?
– По глазам вижу, что Мисурию и Мэлиронда обнять очень хочешь, но от них сторонишься, ведь они быстро душу твою из-под брони выдернут. Я их овод запер, но они и в таком положении нуждаются в утешении. Хочу, чтобы доспехи на время сняла и им опорой стала, а я на это время твою душу силой кольца в объятиях спрячу, тем самым сберегу от повторного осыпания. Знаю, к обнаженной душе прикасаться только Лагоронд право заполучил, но прошу, чтобы сегодня и мне позволила. Я в ее воды вглядываться не стану, только духом обниму, Лавидель. Одним шагом и тебе, и детям помочь сумею.
– Мэлиронд и Мисурия крепостью сердца в тебя пошли, а не в меня и Лагоронда, – издалека начала ответ Лавидель. То, о чем попросил Сэлиронд, дать было сложно. Позволить кому-то, кроме Лагоронда, прижать раздетую душу к груди духа, стоило Лавидель того же уязвления, как если бы кто-то иной прикоснулся к ее обнаженному телу. Сейчас обстоятельства требовали такого шага, и ей понадобилось время, чтобы уговорить себя согласиться. – В этом нас превосходите. Не стоит их так опекать.