Ляна Вечер – Для тебя я ведьма (страница 36)

— Если хотите, я могу сама прочитать вам документы, — Эспозито указала взглядом на пухлый конверт.

— Там что-то страшное?

— О… Я не успела во всём разобраться. Инквизиторы — страшные бюрократы.

— Тем лучше, — цапнула стакан с молоком, собираясь завершить напитком трапезу, — нам с вами будет чем скоротать один из долгих вечеров, но сегодня я даже думать не хочу о Пеллегрино.

— Сальваторе сильно разозлил вас? — наблюдательница сощурилась, словно пытаясь вытащить из меня взглядом-крючком подробности.

— Мы с Торе в силу некоторых причин эмоционально нестабильны и…

— Не утруждайте себя, Амэ, — карманная фурия убрала поднос с остатками ужина на прикроватный столик, — я в курсе, что происходит. Поверьте, очень скоро вы успокоитесь и сможете взглянуть на происходящее трезво, как и наш командир.

Захлопнув открывшийся от удивления рот, я нервно хихикнула. Конечно, Эспозито знает всё и чуточку больше. События развивались при ней, а пост наблюдательницы святейшей инквизиции Мими точно достался не за красивые глазки.

— Остаётся ждать и верить в лучшее, — я кивнула. — А вы? Вы собираетесь расставить точки и запятые в истории с синьором Ландольфи?

— Прямо сейчас этим займусь.

Наблюдательница ещё пару минут покрутилась перед зеркалом в золочёной раме, поправляя кудряшки, и упорхнула искать вино для позднего свидания с нашим лекарем.

Раньше я серьёзно полагала, что достаточно встретить привлекательного синьора, и сердца зажгутся волей судьбы, а если нет, то любовное зелье всегда под рукой. Теперь подобные рассуждения выглядели глупо. Любовь — совсем не серенада под окном и не увлекательное приключение, а настоящее испытание, пройти которое не каждому дано. Я поёжилась от холода. Слуги не спешили ко мне с охапкой дров и ведёрком углей, чтобы растопить камин, а влажный южный холод пробирал до костей. Решив согреться в тёплой воде, а заодно смыть с себя дорожную грязь, я взяла полотенце и отправилась на поиски купальни.

Глава 17

Можно смыть с себя дорожную пыль, но не дрожь воспоминаний. По пути из купальни в комнату я уже не понимала, отчего меня трясёт — от холода или от назойливых картинок в голове. Видимо, на сегодня пришёлся пик осложнений после разрыва наших с Сальваторе душ. По щекам катились слёзы, зубы отбивали нервный ритм, а единственным желанием было исчезнуть из этого мира навсегда. Так плохо мне ещё не было. Я очнулась рядом с дверью в свою спальню, куда почему-то так и не вошла. Вместо этого осталась посреди тёмного, холодного коридора, рыдая и кутаясь в мокрое полотенце.

— Амэно? — передо мной стоял Торе, но за пеленой истерики казался миражом. — Амэ! — крепкие мужские руки сжались на моих плечах. — Святые печати, да ты ледяная!

Конечно, ледяная! Какими ещё бывают мёртвые? Разве что совсем недавно подарившие душу Великому Брату теплее, но я умерла давно. В ту проклятую ночь в Мариам, когда Тор спросил — люблю ли его, а я ничего не ответила. Ай, Тор Сальваторе…

— Ай…

Мгновение, и я оказалась на руках кудрявого здоровяка, дверь спальни распахнулась с грохотом, ударившись об стену. Спасение меня командир организовал чётко — сбегал вниз за саквояжами, вручил самую тёплую ночную рубашку, которую смог в них отыскать, и, пролепетав что-то о дровах, снова исчез из комнаты. Едва успела вдеть последнюю пуговицу в петельку, Торе вернулся, а я забралась с головой под одеяло. Сейчас разведёт огонь в камине и уйдёт… «Уйдёт» — билось в моём сердце сдуревшей птицей, причиняя невыносимую боль. «Уйдёт» — это не движение Сальваторе в сторону своей спальни — это объятия Альды, её мерзкий смех и два бокала вина, как недавно в кабинете. Голубокровая дрянь с моим командиром смотрелась словно пятно на белой скатерти. Хотелось застирать, чтобы больше ничего не напоминало о досадном недоразумении, но, увы, Альда — не капля соуса. Если у Сальваторе такие же проблемы с мыслями о ней, как у меня с Пеллегрино, то дела плохи. Осторожно выглянула из-под одеяла — Торе возился с огнём. «Уйдёт» — отчаяньем врезалось в сердце, и я снова спрятала лицо.

— В это время года дома в Илиси ещё не отапливают, — голос Торе звучал мягко. Кровать скрипнула, качнулась, а я перестала дышать. — Не знаю почему, но местные предпочитают одеяла, пока не станет совсем холодно.

Я высунулась из укрытия — командир сидел рядом, облокотившись на спинку кровати, и смотрел на меня. О, Сильван, этот его взгляд! Синие глаза Сальваторе говорили — «куколка», «моя Амэ», шептали мои любимые нежности.

— Тебя влечёт к Альде, да? — вопрос чуть не свёл меня с ума, а ответа я боялась больше собственной смерти.

— Влечение к Альде — наваждение. Оно пройдёт. А вот что делать с любовью к тебе, синьорина Гвидиче, я понятия не имею.

— Я ведь не ответила тебе тогда в Мариам.

— Что? О чём ты?

— Ты спросил — люблю ли я тебя, а я промолчала. Торе, всё изменилось. Мне дышится иначе, я вижу мир по-другому, а ещё в моей крови нет ни капли магии, но одно осталось неизменным — я не могу без тебя. Не могу…

— Это любовь, Амэ, — кучерявый негодяй довольно улыбнулся и, запрокинув руки за голову, закрыл глаза.

Нужно время. Возможно, много времени, чтобы не спеша, шаг за шагом, вернуть и приумножить всё хорошее, что между нами случилось. Мы оба понимали, что сегодняшняя ночь не для страсти, она — покой, баюкающий два любящих, но всё ещё скованных болью потери сердца. Лучшее средство от наваждений — просто быть рядом.

***

Утром меня разбудила мурчащая мелодия. Песня летала по комнате, звучала то справа, то слева: исполнитель явно пребывал в отличном расположении духа. Открыв глаза, улыбнулась — Торе, пританцовывая, занимался утренним туалетом. Через четверть часа с его лица исчезла двухдневная щетина, кудряшки улеглись в послушную, хоть и не лишённую бардака причёску, а белая рубашка нашла идеальных спутников — тёмные брюки и широкий кожаный пояс.

— Не стану спрашивать — как тебе спалось, — Сальваторе подмигнул мне, натягивая высокий сапог на ногу. — Ты даже не ворочалась.

— Снова отлежала тебе руку? — зевнув, откинула одеяло.

— Я успел соскучиться по занемевшей конечности, — хохотнул командир.

У нас с Торе давно появились свои милые традиции — те, о которых знают только двое, и отлежать руку синьору Сальваторе — одна из них. Она означала, что его синьорина спала ангельски крепким сном.

— Мне сегодня гораздо лучше, — я раскрыла один из саквояжей, собираясь найти сногсшибательный наряд.

— Разве после ночи рядом с таким синьором, как я, могло быть иначе? — промурлыкал мне в ухо, и на шее проснулась стайка мурашек.

— Торе, я… — обернулась к командиру и, чтобы не смотреть в глаза, принялась расправлять рюши на его рубашке. — Я хотела сказать, что не имею ничего против того… чтобы ты исполнил слово, данное синьорине Альде. Только об одном прошу — пусть это произойдёт скорее.

— Да, — он подцепил мой подбородок, заставив посмотреть на него. — Обещаю. И чтобы не быть голословным, начну прямо сейчас. Спускайся к завтраку, я догоню.

Торе чмокнул меня в лоб и смылся, а я потеряла хвостик хорошего настроения. Все бои проходят в столовых за приёмом пищи, и сегодняшний мне предстояло выдержать с честью. Синьорина Альда наверняка приготовила десяток-другой запрещённых приёмов, а у меня даже подходящего платья нет.

— Я видела, как из этой комнаты выскользнул наш командир, — в дверях появилась Мими. — Вас можно поздравить с примирением?

— С перемирием, — я кивком разрешила ей войти. — А вас с Ромео стоит поздравить?

— Нет, — фурия тяжело вздохнула, усевшись в кресло у камина. — Сначала я не нашла подходящего вина, а потом оказалось, что часы перебрали за полночь…

— Струсила?

— О-о-о, — Эспозито развела руками, — мы перешли на «ты»? Я не против, Амэ, но акцентировать внимание на моей… Да, я струсила.

— Ничего, — махнула рукой, — наверстаешь.

Наблюдательница только хмыкнула. В отличие от меня, нашу карманную фурию нельзя напугать мелкими неприятностями, да и крупные не слишком её волнуют. Тем лучше. Нервы стоит беречь, иначе можно превратиться в Амэно Гвидиче — синьорину, которая готовится к завтраку, словно к бою. Найти надёжный доспех мне удалось, только когда Мими согласилась стать моей союзницей в этой военной кампании.

***

Столовая съёмного дома сверкала чистотой, белоснежной скатертью на огромном овальном столе, а пахло тут словно в садах Великого Брата — чудом. Иначе эти раззадоривающие аппетит запахи назвать нельзя. Ароматы доносились из приоткрытой двери — судя по всему, за восточной стеной находилась кухня.

Кроме нас с Мими, к завтраку пока никто не спустился, и это был несомненный плюс. Наблюдательница поправила заколку-бабочку в моих волосах, поцеловала щепоть из своих пальцев — «браво!» — и заняла одно из самых удобных для обзора мест. Одёрнув строгий, но подчёркивающий мои достоинства жакет, я устроилась по правую сторону от центрального стула, на котором будет сидеть командир. Отныне и навсегда на моей груди будет красоваться цифра один, никаких вторых номеров даже рядом с именем Амэно Гвидиче!

— Доброе утро, — из кухни выпорхнула белобрысая дрянь.

Альда в мощном, по женским меркам, доспехе держала в руках кое-что пострашнее меча — блюдо с восхитительно пышными булочками. Я напряглась, вспомнив о любви Сальваторе к сдобе, а когда прирождённая хохлатая птичка заявила, что испекла их САМА специально для Торе, и вовсе сникла.