Лян Сяошэн – Я и моя судьба (страница 8)

Я ласково звала ее «мама-директор».

Со своим приемным отцом я стала сближаться, лишь когда мне исполнилось три года – впрочем, раз уж в прописке указывалось, что я «дочь», а не «приемная дочь», то я должна называть его просто отцом. В большинстве случаев отец возвращался домой вечером, на следующий день к нему непрерывным потоком стекались какие-то люди, чтобы обсудить разного рода взрослые проблемы, поэтому сосредоточиться на мне у него не очень-то и получалось. Хоть я и называла его папой, причем ласково, мне все же думалось, что в основном он появляется дома из-за мамы и что любит он меня главным образом потому, что меня любит мама. Тогда мне казалось, что бабушка Юй гораздо ближе, чем папа.

Я не знала правды о себе, и благодаря этому мои детские годы прошли очень счастливо. Много позже я поняла одну жизненную истину – количество знаний зачастую обратно пропорционально уровню счастья. Чем больше человек знает, тем, скорее всего, меньше он счастлив. Соответственно, меньшее знание или даже вовсе незнание чего-либо иной раз делает людей гораздо счастливее. Подумайте сами, если человеку известна какая-то правда, но он не может или боится говорить о ней, намереваясь унести ее с собой на тот свет, – что он должен чувствовать на пороге смерти? А если человек не в состоянии спокойно умереть, о каком вообще счастье может идти речь?

В Юйсяне все были рады тому, что я стала дочерью директора Фан Цзинъюй и заместителя мэра Мэн Цзысы. Когда мама-директор оформляла мою прописку, то представила пояснительную записку, в этой записке она давала обещание: независимо от того, в какой момент со мной захотят познакомиться мои биологические родители, она будет с ними приветлива и не станет препятствовать нашей встрече.

Помимо работников полиции, которым была известна правда о моем происхождении, о ней знали всего лишь несколько человек, среди них и бабушка Юй. Все они держали язык за зубами. Наверняка им было нелегко хранить эту тайну, но это был тот редкий случай, когда знание не влияло на собственный уровень счастья. В народе к таким людям всегда относились положительно, говоря, что они «своими устами накапливают добродетель». Они уважали и мою маму-директора, и моего папу – заместителя мэра, доказывая это тем, что держали язык за зубами и разделяли с родителями их счастье от подобного дара небес. И в самом деле, с моим появлением эта семья разрослась сразу до четырех человек (родители относились к бабушке Юй как к члену семьи, да и сама она уже с ними сроднилась), я принесла радость и смех, которые редко встретишь в семьях без детей, да и разговоры с гостями зачастую тоже крутились вокруг меня.

Когда мне исполнилось три года, я пошла в детский сад. В то время в нашем городе работал лишь один детский сад, его открыли для семей руководящих работников и известных личностей. Будучи госучреждением, он подчинялся административному отделу уездного правительства. Разумеется, те руководители, которые уже вышли на пенсию, также относились к числу руководящих работников. Во время больших праздников по заведенному обычаю их навещали руководители самых разных подразделений. Что касается известных личностей, таких тоже хватало – среди представителей Единого фронта из ведомств культуры и народного образования было немало жителей Юйсяня. Кроме того, поскольку раньше в городе имелась своя театральная труппа, то во время «культурной революции» в ее составе выявили сразу несколько реакционных авторитетов из мира искусства. Что же касается мамы-директора, то она из всех знаменитостей считалась самой знаменитой.

Все в нашем городе, от руководящих лиц и знаменитостей до самого простого люда, обращаясь к моей маме, называли ее директором Фан; я впитала это с самого детства, поэтому уж и не припомню, с какого возраста в разговоре с другими я также козыряла выражением «моя мама-директор».

Я говорила так для того, чтобы другие сразу поняли, с кем имеют дело. Когда до людей доходило, кто я такая, они тотчас начинали смотреть на меня другими глазами, их отношение ко мне менялось – взрослые отвешивали мне комплименты, а дети исходили завистью.

Мне это очень нравилось. Мое тщеславие было полностью удовлетворено.

Тщеславие имеется у всех, и никакие доказательства тут не требуются.

Мне кажется, что так называемое тщеславие есть не что иное, как эмоция. Если сами вы ничего не сделали, но на вас смотрят какими-то другими глазами, или же если вы все-таки что-то сделали и на это обращают внимание, хотя ваш поступок того не заслуживает, и вы этому вниманию радуетесь, – вот это-то и называется тщеславием.

Спрашивается, с какого же возраста человек может ощущать тщеславие?

Разумеется, это индивидуально.

Конкретно у меня оно появилось, когда я пошла в детский сад.

Поскольку детский сад был особенный, то всех родителей он полностью устраивал – а родители являлись людьми непростыми. Директором этого заведения работал вышедший на пенсию директор начальной школы, а воспитателями – исключительно выпускницы средней школы высшей ступени, которые соответствовали определенным критериям.

В детском саду ко мне проявляли повышенную заботу. Такую особую заботу директор и воспитатели проявляли к детям секретаря парткома и начальника уезда, но обо мне заботились ничуть не меньше.

У каждой семьи имелась няня, которая приводила детей в сад, а потом уводила их домой.

В то время никто в Юйсяне не возил детей на машинах – кроме принадлежавших парткому и уездной управе пары-тройки машин марки «Шанхай» да военного джипа с брезентовым верхом в городе не имелось ни одного личного автомобиля. Без джипа городу было никуда, ведь руководству приходилось ездить по горным деревням, джип с большим дорожным просветом в этом смысле вещь незаменимая, никакой легковушке с ним не сравниться.

Ну а няни доставляли ребятишек кто как: кто – на закорках, кто – в охапке, кто – на велосипеде, кто – в коляске. В любом случае расстояния у нас были небольшие, так что добраться куда-либо не составляло труда.

Каждый день, когда наступала пора забирать детей, перед воротами детского сада выстраивался целый ряд колясок, которые одним своим видом создавали весьма привлекательный пейзаж. Коляску, на которой меня возила бабушка Юй, по просьбе папы нам привезли из Шанхая, она отличалась чудесной расцветкой и необычной формой – по крайней мере, по дизайну и красоте в те годы ей не было равных.

И покуда я восседала в своей коляске, бабушка Юй неторопливо катила ее перед собой, попутно делая какие-то покупки, и где бы она ни проходила, повсюду привлекала к себе внимание. И надо сказать, это обстоятельство бабушку Юй весьма радовало.

Дом, в котором я росла, совершенно справедливо подходил под описание усадьбы. Он располагался в тихом переулке и являлся собственностью семейства Фан, во время «культурной революции» его конфисковали, но после ее окончания вернули моей матери.

Мой дом занимал площадь более половины му[19], высокие и узкие двустворчатые деревянные ворота, которые прекрасно сохранили крепость, открывали вход во двор, и пусть украшавшие их медные уголки свой блеск уже потеряли, два медных кольца-колотушки, за которые хватались входящие, сияли как новенькие. Петли на воротах неоднократно меняли, поэтому они никогда не скрипели. Никакой стены-экрана на пути к дому не стояло, так что за воротами сразу открывался вид на главную комнату. Она представляла собой гостиную размером около тридцати квадратов, где стояли ротанговые и деревянные стулья, – за беседой здесь могли разместиться человек восемь. К гостиной примыкала другая комната размером около четырнадцати квадратов, то был общий кабинет родителей. В правом флигеле находилась их спальня с отдельным санузлом, туда я практически никогда не заходила. В левом флигеле располагалось сразу три маленькие комнатки – в одной из них в детстве жила я с бабушкой Юй; в другую я переместилась, когда пошла в школу, а еще в одной размещалась кухня. По обе стороны от ворот находились туалет и кладовка для всякой всячины. Все помещения в нашем доме, включая кладовку и туалет, были выложены из кирпича и дерева; до уровня окон шел серый кирпич, а выше подоконников дерево отменного качества; а вот крышу покрывала традиционная черепица. Она не только радует взор, но еще и выгодна с экономической точки зрения – в случае ремонта достаточно поменять всего одну или несколько плиточек, что не требует больших затрат.

Вокруг дома располагался большой сад – по крайней мере, в детстве он казался мне именно таким, – где росли османтусы, яблони, бунгенвиллеи. Перед окнами главной комнаты и примыкающих флигелей красными или желтыми цветами распускались канны. Поскольку здесь имелся сад, я считала, что нашему жилью отлично подходит слово «усадьба».

По правде говоря, дома с садами редкостью не считались – думаю, ими владела примерно треть горожан. Единственное, что отличало одну усадьбу от другой, – это размер и степень ухоженности. Полы во всех домах, включая наш, были кирпичными. В Юйсяне достаточно высокая влажность, поэтому деревянные полы здесь быстро портятся. Дома простых людей здесь в основном тоже из дерева и кирпича; единственное, в целях экономии нижнюю часть дома иногда выкладывают из камня.