Лян Сяошэн – Я и моя судьба (страница 10)

Разве это не ложь? У меня появились сомнения, но возражать я не стала.

В одно из воскресений, когда ко мне пришли одноклассники, папа тоже находился дома. Как и мама, он облачился в белый халат и выступил в роли ее помощника.

У каждого из ребят мама проверила зрение, зубы, уши, горло, нос, у каждого с помощью стетоскопа прослушала сердце, а нескольким даже выдала лекарства.

Закончив с медосмотром, она провела урок по личной гигиене.

Потом она вместе с папой куда-то ушла, поручив дальнейший прием гостей бабушке Юй.

Незадолго до этого у кошки, которую подобрала на улице бабушка Юй, родился целый выводок, так что все внимание одноклассников заняли котята.

Вдруг один мальчик помимо своей воли выпалил:

– Какой у вас замечательный дом! Вот бы и мне такой.

Несколько ребят тут же повернулись ко мне, ожидая реакции, по которой можно было бы судить, свой я человек или нет. Позже, наблюдая подобную сцену в фильмах, я вспоминала слова этого мальчика, и у меня тут же начинало щемить сердце. Хотя здесь я говорю про себя как про взрослую, на самом-то деле тогда я была третьеклашкой, и ребята относились ко мне превосходно. Думаю, такое стало возможным благодаря трагедии, и трагедия эта касалась не только моих одноклассников, но и меня, поскольку впервые в жизни я солгала.

Причем солгала еще ужаснее, чем предлагала мама, можно сказать, что это было «вранье до небес», а еще для таких случаев подходит выражение «несусветная чушь».

А сказала я буквально следующее:

– Нам временно разрешила здесь пожить сестринская школа, а так у нашей семьи своего дома пока нет!

– Да-да, пока нет. Как бы хорошо тут ни было, а дом-то ведь не наш, очень жаль, – помогла мне выкрутиться бабушка Юй.

В это время одна девочка перевела разговор на другую тему:

– Нехорошо сравнивать, кто как живет, пусть лучше Ваньчжи покажет нам книжки с картинками!

Я тотчас вытащила коробку с детскими книжками, и внимание ребят переключилось. Угощаясь принесенными бабушкой Юй фруктами и сладостями, все с головой ушли в книжки. В комнате воцарилась полная тишина.

Когда родители вернулись домой, гости уже ушли.

Я рассказала, как все прошло, и тут папа, неодобрительно глядя на маму, строго произнес:

– Разве хорошо учить дочь лгать?

Мама посерьезнела и беспомощно спросила:

– А у вас, товарищ мэр, есть соображения получше?

Папа только открыл рот, но так ничего и не сказал.

Повзрослев, я много чего испытала – не только увидела, насколько тяжело живется людям, но и ощутила всю тяжесть всякого рода личной ответственности, иной раз это просто удручало! Реальный мир колет глаза категоричной правдой; прекрасно понимая, что некоторые вещи делать нельзя, мы все же их делаем. А все потому, что другого, правильного, выхода из ситуации попросту не существует! Тем более простительно, когда человек обманывает, потому что не хочет кому-то навредить; и я предпочту держаться на почтительном расстоянии от тех, кто принципиален в своей правоте.

Мне даже кажется, что, если бы людям довелось прожить в этом мире всего лишь день, они бы и тогда столкнулись с разного рода сложным выбором.

Когда я окончила пятый класс и настала пора летних каникул, маме потребовалось ехать в горную деревню и вести там прием больных. Мне еще ни разу в жизни не доводилось бывать в горах, и, преисполненная любопытства, я снова и снова умоляла маму взять меня с собой. Сначала она была категорически против, но потом почему-то согласилась.

Шел 1993 год. К тому времени в горах уже проложили бетонную дорогу, необходимость в велосипеде отпала, и нас с мамой доставили в горную деревню на городском джипе.

Для меня это путешествие оказалось очень волнительным, и на протяжении всего пути я читала стихи и распевала песни.

И вот мы с мамой прибыли в Шэньсяньдин. Благодаря маме эта деревушка уже обзавелась небольшим медпунктом, в котором имелись лекарства первой необходимости. Теперь если кому-то из крестьян нездоровилось или кто-то получал легкую травму, необходимость ехать в село уже отпадала, приобрести лекарства или перебинтоваться можно было прямо на месте. Медпунктом заведовали в основном девушки, прошедшие профподготовку в городе, – этим они напоминали некогда популярных «босоногих врачей»[21]; мама часто курировала их работу.

Мы поселились прямо в медпункте – в небольшой комнатушке имелась кровать с постельными принадлежностями и москитной сеткой, мы с мамой ютились на одной кровати.

В деревню мама привезла детские книжки, портфели со школьными принадлежностями, мыло, полотенца, обувь, лапшу, сухое молоко и еще много-много чего. Все эти вещи она собирала лично, а помогали ей товарищи из демократической лиги.

Однако участвовать в раздаче материальной помощи мама мне не разрешила.

– Ты ничего не покупала, поэтому и раздавать не можешь, – объяснила она. – Вот вырастешь, захочешь кому-то помочь, тогда пожалуйста.

Днем мама ходила из дома в дом, занимаясь медосмотром и лечением местных жителей. Она в совершенстве владела иглоукалыванием и массажем, слава о ее мастерстве докатилась даже до города Линьцзяна. В Шэньсяньдине все, кто был в преклонных годах, заранее брали номерки, лишь бы только попасть к ней на лечение.

Ну а я тут же слилась с местной детворой. Хотя правильнее было бы сказать – «пыталась слиться и обзавестись новыми друзьями». Ребята все как один сохраняли дистанцию, сближаться со мной никто не хотел. Это не было бойкотом – бойкот подразумевает неприязнь, – в их глазах я не наблюдала никакой неприязни. Не было это и предосторожностью, поскольку я не представляла для них никакой опасности и даже проявляла дружелюбие. Просто меня воспринимали как чужака. Никогда в жизни эти дети не видели городского ребенка – с какой стороны ни посмотри, я во всем от них отличалась. Круглый год деревенские ребята проводили на открытом воздухе, даже девочки тут были закоптелые, словно трубочисты, я же напоминала нежнейший белый цветочек. Практически все они ходили в заплатках, а у некоторых так и вовсе зияли дыры безо всяких заплаток. Моя же одежда, как бы сильно я ее ни пачкала, все равно выглядела слишком красивой и чистенькой. Некоторые ребята, несмотря на возраст, еще не ходили в школу – не в пример мне, на рукаве которой уже красовалась нашивка с двумя полосками[22]. Следует признать – нашивку я носила специально, чтобы показать, что я лучшая из учениц. Мне казалось, это поможет быстро завоевать к себе расположение, но эффект оказался совершенно обратным – кто бы мог подумать!

Однажды, прогуливаясь после дождя по лужам в розовых резиновых сапожках, я вдруг заметила, что вокруг собралось несколько местных ребят и среди них девочка примерно моего возраста, на закорках у которой сидел братик. Все они стояли совершенно босые, с высоко закатанными штанинами. То, как они смотрели на меня, напомнило оцепенелые взгляды одноклассников, которые впервые оказались у нас дома.

Конечно же, эти деревенские ребята вовсе не помышляли сообща объявить мне бойкот; опасаться меня они тоже не опасались. Чем я могла им навредить? Да просто я для них казалась слишком непонятной, а непонимание вкупе с завистью привело к тому, что у них не получалось со мной подружиться. Они были вроде своры дворовых котят, которые вдруг повстречали домашнего котенка. Исходящий от меня странный «запах» превращал меня в непонятное для них существо, водиться с которым они считали ниже своего достоинства.

В общем, тогда я предпочла от них улизнуть.

В другой раз, когда я стояла в сторонке, наблюдая, как мальчишки играют в петушиный бой, ко мне подошла молоденькая женщина на сносях и сказала, что кое-кто хочет со мной познакомиться. Задав несколько вопросов про городскую жизнь, она пригласила меня следовать за ней.

Помедлив, я поинтересовалась:

– «Кое-кто» – это мальчик или девочка?

Она засмеялась и ответила, что это женщина.

– Я должна отпроситься у мамы, – предупредила я.

– Мы просто хотим тебя послушать. – И тут же она обратилась к мальчишкам: – Только посмейте ее обидеть! Она под моей защитой, кто обидит, будет иметь дело со мной!

Мальчишки пообещали меня не трогать.

Убедившись, что среди ребят у этой женщины большой авторитет, и заручившись ее защитой, я смело отправилась за ней. Всю дорогу она ласково поглядывала на меня, легонько потягивая за руку.

Это была моя вторая сестра Хэ Сяоцзюй, в том году ей исполнилось двадцать шесть. Она тоже вышла замуж за человека с другой фамилией и уже носила второго ребенка. В 1993 году бум поездок крестьян на заработки докатился и до деревни Шэньсяньдин, так что ее муж Чжао Дачжи уехал зарабатывать деньги. В то время она жила одна или на несколько дней приходила к свекрови, где получала должную ее положению порцию заботы.

Беременная вторая сестрица, которая была старше меня на пятнадцать лет, вела меня, свою сестричку-пятиклассницу, к нашей старшей сестре Хэ Сяоцинь.

Как ни крути, а для обеих я была родной сестрой!

После того несчастья с Чжан Цзягуем у старшей сестры случилось психическое расстройство. Пару лет спустя она вышла замуж за другого мужчину, которого звали У Ци. У Ци был старше ее на три года, имел лишь начальное образование, выглядел каким-то болезным и, в отличие от Чжан Цзягуя, ничем выдающимся не отличался. Зато он не придавал большого значения недугу жены и относился к ней как к сокровищу. Он тоже отправился на заработки. А вот его родственники мою старшую сестру презирали. Хотя от болезни она в целом оправилась, у нее теперь частенько наблюдались психические отклонения, так что У Ци приходилось обращаться к моему отцу, чтобы тот присматривал за моей старшей сестрой, которая запросто могла куда-нибудь забрести и заблудиться.