Лян Сяошэн – Я и моя судьба (страница 20)

Вместо ответа он застенчиво улыбнулся.

– А сколько тебе лет? – спросила я.

– Следующим летом оканчиваю школу.

На мой вопрос про учебу он ответил, что учиться любит и что их сельская школа считается одной из образцовых в уезде. Он всегда входил в число лучших учеников самого сильного класса, а попавшие в сильный класс имеют все шансы поступить в вуз. Однако из-за ситуации с мамой отец не смог оплатить его учебу в университете, поэтому он решил пойти в армию, после чего надеялся поступить в военную академию…

Из всего, что я услышала во время той поездки в Шэньсяньдин, это были лучшие слова. И пускай в них сквозила безысходность, они все равно несли в себе что-то приятное.

– Тетя, ты поддерживаешь мое решение отправиться в армию? – спросил он.

– Конечно, поддерживаю. Если благодаря этому появится шанс поступить в военную академию, то нужно приложить все усилия!

– Тетя, ты уж на нас не сердись. С мамой такая ситуация, что обижаться на нее нам, нормальным людям, нельзя. Я просто испугался, что у нее начнется приступ, а отец все эти дни на взводе из-за того, что денег на стройку не хватает, переживает – раньше времени снес старый дом…

– Я не сержусь, – откликнулась я.

С этими словами я вдруг обняла его и разрыдалась.

Этот племянник, который был всего-то на два года младше меня, стал первым в моей жизни родственником, который захотел сблизиться со мной сам, по собственной инициативе. И пускай фамилия у него была не Хэ, а другая, – в конце концов, он родной сын моей несчастной старшей сестры! То, что он вызвал во мне столь живой отклик, произошло не только потому, что в детстве мы вместе ловили вьюнов. Именно в нем я увидела луч надежды – надежды на то, что следующее поколение моих родственников будет жить лучше, чем предыдущее.

На самом деле, приехав в Шэньсяньдин, я хотела лично убедиться в том, что такая возможность действительно появилась! Только удостоверившись в том, что в дальнейшем мне не придется контактировать с моими родственниками, что каждый из нас будет нормально жить своей жизнью, я могла почувствовать, что поездка завершилась как нельзя лучше.

Когда родственников чересчур много, и притом еще все они еле выживают на грани бедности, то о каких родственных чувствах с моей стороны могла идти речь? Одно лишь смятение – ведь я же не могла им помочь!

А если все они живут беззаботно и счастливо, то зачем нам, собственно, встречаться?

На самом деле в свой второй ответный визит в Шэньсяньдин я хотела точно убедиться, что впредь могу жить со спокойным сердцем. Саму меня с раннего детства сильно баловали, поэтому мне было невыносимо думать, что мои сестры несчастны.

Только сейчас я вдруг вспомнила про свою сумку. И тогда же я поняла, почему вторая сестра то и дело посматривала на нее, словно ожидала, что вот-вот я что-нибудь оттуда достану.

Я сказала Ян Хуэю, что если он захочет мне написать, то мой адрес можно взять у второй тети. Затем я вынула из сумки три конверта и попросила передать их дедушке, второй тете и отцу. В каждый из конвертов я положила ровно по три тысячи юаней. В 2002 году это были немалые деньги: говорят, за взятку в таком размере человеку грозил пятилетний срок. Деревенскую семью подобная сумма вполне могла спасти от безнадежного положения. Впрочем, самой мне тоже потребовалась изрядная решимость, чтобы взять и за просто так отдать другим людям сразу девять тысяч. Надо понимать, что в то время сама я еще не зарабатывала: все, что я тратила, принадлежало родителям. Если бы не средства, оставленные мне мамой-директором и бабушкой Юй, то при всем моем желании поделиться деньгами с родственниками я бы никак не смогла.

Я пошла на это, чтобы разорвать будущие отношения.

Я слишком боялась, что у меня появится слишком много бедных родственников. Сказать честно, боялась до ужаса.

Я не хотела признавать, что родственными узами со мной связаны все эти шэньсяньдинцы: какой-то старик, две женщины средних лет – одна не вполне нормальная, другая хитроватая, а также их отпрыски.

С помощью девяти тысяч юаней мне хотелось со спокойной совестью раз и навсегда от них откупиться!

Отдав деньги, я, не оборачиваясь, зашагала дальше.

Думаю, мой племянник провожал меня взглядом.

Я едва не обернулась, чтобы помахать ему на прощание, но от этого порыва меня удержал холодный рассудок.

Солнце клонилось к западу. Стояло начало лета, окружающий пейзаж радовал своим великолепием. Вся молодежь и люди постарше разъехались на заработки, поэтому народу в деревне заметно поубавилось. В некоторых семьях остались лишь старики да дети. Дровами они почти не пользовались, для приготовления пищи им вполне хватало разжечь пучок соломы, так что цветущие на склонах деревья практически не срубались. К тому же ужесточился закон по охране горных лесов – теперь за вырубку деревьев полагался штраф. Зато благодаря такой политике буквально за несколько лет горы вокруг Шэньсяньдина, что называется, зацвели пышным цветом. Глядя на эту потрясающую красоту, я никак не могла понять: как же так вышло, что здесь уже несколько поколений подряд жили люди, совершенно раздавленные нищетой? И хотя вторая сестра в разговоре обмолвилась, что жизнь стала лучше, по сравнению с тем, как менялся облик таких городов, как Юйсянь, Линьцзян или Гуйян, улучшения в Шэньсяньдине были ничтожны. Если города все последние десятилетия шагали в ногу со временем, то Шэньсяньдин в этом смысле продвигался подобно улитке, которая зачастую еще и крутилась на месте, еле-еле продвигаясь от одного дома к другому.

Моя вторая поездка в Шэньсяньдин, во время которой я вроде как искала свои корни, заставила меня глубоко прочувствовать огромную пропасть, которая наблюдалась в развитии китайских городов и деревень. Тот факт, что мои корни, вне всяких сомнений, находились в Шэньсяньдине, наполнил мое сердце безысходным ужасом.

Буквально пропитанная этим ужасом, я вернулась домой.

Дома же я увидела нечто такое, что меня окончательно потрясло: в кабинете, при свете настольной лампы, я увидела сидящего на стуле отца, перед которым стояла женщина примерно того же возраста, что и «мама-директор». Зарывшись ей в грудь, отец страстно обнимал ее за талию; она же одной рукой ласково поглаживала его волосы, а другая ее рука лежала у него на плече.

Лучше бы в тот момент я была слепой!

Застигнутый врасплох, отец тотчас бросился за мной в мою комнату.

– Вон! – заорала я.

– Это не то, что ты подумала. Завтра я все тебе объясню… – серьезно произнес он.

– Будет лучше, если я никогда не услышу твоих объяснений! Они мне не нужны!

От крика я едва не сорвала голос.

– Тетя Цюй – хорошая подруга твоей мамы, наша общая подруга! – Голос отца тоже повысился.

– Это еще позорнее!

– Замолчи! Ты не имеешь права судить меня!

Его тон полностью переменился.

Свое смущение он прикрыл вспышкой гнева.

Его замечание о моих правах внезапно меня охладило.

Стараясь держаться от него как можно дальше, я произнесла:

– Я ложусь спать. Покинь, пожалуйста, мою комнату, хорошо?

Какое-то мгновение он оторопело смотрел на меня, после чего, хлопнув дверью, вышел.

Той же ночью, прихватив чемодан, я покинула дом, в котором прожила двадцать лет и который, как мне казалось, больше не имела права считать своим. Я заселилась в лучший отель Юйсяня. Этот отель, финансирование на который привлек отец, был построен в 2000 году. В том же году я поступила в университет, тогда же отец купил мне чемодан на колесиках… Заселись я в любой другой отель, меня бы там тотчас узнали, а это привлекло бы ненужное внимание ко мне и породило бы домыслы. В Юйсяне я была местной знаменитостью, которая росла пропорционально достижениям отца. Кроме купленного им чемодана, ничего больше я с собой не взяла.

На следующее утро я позвонила домой, попросила у отца прощения за вчерашние оскорбления, сказала, что уже успокоилась, что собираюсь поехать напрямую в университет, и попросила не волноваться.

Он тоже поругал себя за то, что вечером потерял терпение и был несдержан. Он рассказал, что та женщина была не только их с мамой подругой, но еще и главной свидетельницей на их свадьбе. Из-за некоторых исторических причин, которых мне не понять, она до сих пор не замужем. При жизни моя мама-директор частенько полушутя-полусерьезно говорила ей: «Если когда-нибудь я уйду раньше, чем Цзысы, ты уж позаботься о нем вместо меня».

Объяснение отца звучало прямо как сюжет из какого-нибудь романа.

– Па, я весьма растрогана вашими отношениями и впредь больше никогда не буду делать таких безответственных высказываний.

Поняв, что я ему не верю, он принялся объяснять более доходчиво:

– Твоя мама оставила нам предсмертное письмо, как вернешься, я тебе покажу. Не нужно думать, что если твоей мамы не стало, то этот дом перестал быть твоим. Он всегда будет твоим!

– Хорошо, папа, – ответила я, в душе понимая, что это горячо любимое мною место уже навсегда перестало быть моим домом.

Собственно, как оно может оставаться моим?

Как мне себя чувствовать, если там будет жить совершенно чужая женщина, и как поступать потом, когда появятся все ее многочисленные родственники и друзья?

Мне вдруг вспомнились слова Хань Биня: «Непросто, непросто».

В какой-то степени я его даже поняла.