Лукиан Самосатский – Разговоры в царстве мертвых (страница 4)
Геракл. Отвяжись ты или узнаешь сейчас, что не очень-то поможет тебе бессмертие, как схвачу тебя да швырну вниз головой с неба, так что сам Пэон не залечит тебе расшибленной башки!..
Зевс. Перестать, говорю вам! Не расстраивайте вы нашего пира, или выгоню я вас обоих!.. Геракл, ты должен уступить место Асклепию: он раньше тебя умер…
Гермес. Что ты грустен, Аполлон?
Аполлон. Все в любви мне неудача, Гермес.
Гермес. Да, из-за этого стоит грустить. Но что ты? Все еще о Дафне скучаешь?
Аполлон. Нет, я скорблю о своем милом лаконце, сыне Эбала.
Гермес. А что с ним? Гиацинт умер?!
Аполлон. Да, и не своей смертью!
Гермес. Что же такое, Аполлон? Неужели же кто-нибудь был так жесток, что убил такого красивого мальчика?!
Аполлон. Моих собственных рук это дело…
Гермес. Да что ты, с ума сошел, Аполлон?!
Аполлон. Нет, это несчастный случай…
Гермес. Что же такое? Расскажи, пожалуйста.
Аполлон. Гиацинт учился бросать диск, и я с ним бросал. А проклятый Зефир – пропади он пропадом! – давно был тоже в него влюблен, но Гиацинт на него и не глядел. И вот Зефир, взбешенный презрением, лишь только я метнул диск, как обыкновенно, высоко, вдруг как задует с Тайгета и понес диск прямо в голову моему мальчику… Кровь хлынула ручьем… И он тут же умер. Я кинулся на Зефира – он удирать в горы… Я пустил ему вдогонку несколько стрел. А моему мальчику в Амиклах, где его сразил диск, я насыпал большой курган. Земле же велел из его крови вырастить цветок, прекраснейший из всех цветов, а на лепестках у него слова, говорящие о моей скорби по покойнику… Ну, как по-твоему, неужели же я понапрасну грущу?
Гермес. Да что же делать, Аполлон! Ведь ты же знал, что любимчик твой смертен, так нечего и печалиться, что он умер…
Гермес. Вон, Аполлон, хромой-то наш, и по ремеслу кузнец, а женился на каких красавицах – Афродите и Харите!
Аполлон. Да, счастье ему, Гермес! Дивлюсь я, что они терпят его ласки, а особливо когда видят его всего в поту, разопревшего у своего горна, с лицом сплошь в саже… И вот такого-то они обнимают, целуют и спят с ним!
Гермес. Я и сам не понимаю этого и завидую Гефесту… Украшайся тут, играй на кифаре, заботься о красоте, как ты, Аполлон, или как я, будь недурен и на лире поигрывай, а как отдохнуть – мы с тобой спи себе в одиночестве!..
Аполлон. Я ужасно несчастен в погоне за любовью… Уж как любил я Дафну и Гиацинта… И вот Дафне был я так противен, что она захотела лучше обратиться в дерево, чем принадлежать мне, а Гиацинта я сам убил диском, и теперь вот вместо них у меня одни венки.
Гермес. Ну, а я во время оно и с Афродитой… Впрочем, не след болтать.
Аполлон. Знаю, говорят, от тебя у нее Гермафродит. А скажи-ка ты мне, как это не ревнует Афродита к Харите, а Харита к Афродите?
Гермес. Да ведь, Аполлон, одна живет с ним на Лемносе, а другая – на небе. А кроме того, ведь Афродита ужасно влюблена в Арея, только о нем и думает и о кузнеце своем почти уж не вспоминает!
Аполлон. А как ты думаешь, знает про это Гефест?
Гермес. Знает, но что же он может поделать, видя, какой это молодой человек интересный, да еще и воин! Вот он и представляется спокойным. Но он задумал устроить какие-то сети и поймать их en flagrant délit[1]…
Аполлон. He знаю, как другие, а я ужасно хотел бы быть пойманным так!..
Гера. Хороших деток родила ты Зевсу, Латона, нечего сказать!..
Латона. Не всем, Гера, рожать таких, как твой Гефест!
Гера. Да он хоть и хром, а очень полезен. Такой искусник: небо нам все разукрасил, женился на Афродите, а как для нее старается! А из твоих? Дочь совсем и не похожа на девицу: дикая, ушла, в конце концов, к скифам и там, всем известно, что она ест, убивая путников и подражая скифам, которые людоеды!.. А Аполлон за все хватается: он и стрелок, он и музыкант, он и лечит, он и предсказывает! Устроил заведения для гаданий в Дельфах, в Кларе, в Дидимах и надувает себе всех, кто к нему обращается: на всякий вопрос отвечает уклончиво и двусмысленно, так что нет опасности ошибиться. И наживается он от этого, ведь много дураков, которые ищут, чтобы их обманывали, хоть для тех, кто поумнее, ясно, что он большею частью путает. Вот он предсказатель, а не знал, что убьет диском своего любимчика, не предвидел, что Дафна от него убежит, хоть он и красив, и наряден. Уж я не знаю, с чего это ты вообразила, что дети твои лучше Ниобиных?!
Латона. Знаю я, почему для тебя эти дети людоедка и лжепророк, знаю я, почему они тебя злят, потому что все боги на них любуются: одну хвалят все за красоту, а другому дивятся, когда он на балах играет…
Гера. Ха-ха-ха! Это он-то хороший музыкант? Он, с которого Марсий должен был бы содрать кожу, победив его в состязании, если бы Музы по совести решили?! Напрасно Марсий погиб, несправедливо осужденный… А красавица твоя так-то уж красива, что она, как только увидал ее Актеон, со страху, что он расскажет всем о ее уродстве, затравила его собаками!.. Я уж не говорю, что не была бы она такой повитухой, будь она действительно девицей…
Латона. Загордилась ты, Гера, что с Зевсом живешь и царствуешь, вот и лаешься… Погоди-ка! Ужо и я увижу тебя в слезах, как он, бросив тебя, уйдет на землю, обернувшись в быка или в лебедя!..
Аполлон. Чего хохочешь, Гермес?
Гермес. Больно смешную штуку видел я, Аполлон!
Аполлон. Расскажи, поделись…
Гермес. Афродиту застали в объятиях Арея, и Гефест связал их, поймавши!..
Аполлон. Да что ты?! Действительно, смешной анекдот!..
Гермес. Давно уж, кажется, он знал и подстерегал их, вот и устроил он западню, разложив вокруг постели невидимые сети, а сам ушел себе в кузницу. Вскоре Арей пробрался, уверенный, что никто его не видит, но Солнышко видело и сказало Гефесту… Лишь только они улеглись, ну… и прочее… и очутились под тенетами, сеть их охватывает, а Гефест уж тут! Жена его – вся голая! Нечем ей прикрыться, сгорела со стыда!.. Арей же сперва попробовал улепетнуть, думал сети разорвать, но, видя, что уж не убежишь, стал просить прощения…
Аполлон. Ну и что же? Гефест его отпустил?
Гермес. Как бы не так! Он созвал всех богов и показывал, как его обманывали! А они-то оба, голые, лица прячут, связанные, краснеют… Потеха да и только!.. Смеху-то что было! Чуть не все на глазах и происходило!..
Аполлон. Не стыдно это кузнецу-то выставлять напоказ свою обиду?
Гермес. Господи! Да он тут же, со всеми стоя, хохотал… А я, если сказать откровенно, завидовал Арею не только когда он ласкал прелестную, но даже когда он был и связан с ней…
Аполлон. И за это ты согласился бы, чтобы и тебя связали?
Гермес. А ты бы, небось, не согласился?! Пойдем-ка, посмотри! Подивлюсь я, если, взглянув, ты не пожелаешь того же.
Гера. Мне, Зевс, было бы стыдно, если бы у меня был такой сын. Какая-то рохля, от пьянства совсем размяк, ходит с митрой на голове, возится постоянно с сумасшедшими бабами и сам хуже их всех: кривляется под тимпаны, флейты и кимбалы и на кого угодно больше похож, чем на тебя, отца!
Зевс. Ну, однако, Гера, этот «рохля в митре» не только прибрал к своим рукам Лидию, покорил обитателей Тмола и подчинил себе фракийцев, но со своим бабьим войском ходил и в Индию, слонов там забрал, земли завоевал и рабом увел царя, который попробовал было восстать. И все это сделал он, прогуливаясь и забавляясь со своим тирсом, увитым плющом, пьяный и не в своем уме, по-твоему… А кто осмеливался перечить ему или насмехаться над его таинствами, так он всякого наказывал: кого связывал лозами, на кого напускал собственную мать, и она их потрошила, как ягнят!.. Видишь? Это довольно мужественно и вовсе не недостойно отца! А что ему нравятся игры да выпивка – беда не велика, и даже скорее можно сказать: каков был бы он трезвым, коли и пьяный такие дела делает?!
Гера. Да ты, пожалуй, станешь хвалить и выдумку его – виноград и вино, – словно не видишь, что люди делают от вина: здравый ум теряют, безобразничают, просто бешеными становятся от винопития. Икара-то, первого, кому он подарил лозу, его же работники насмерть заколотили лопатами…
Зевс. Пустое, матушка! Не вино это делает, и не Дионис, а неумеренность в питье и безобразный обычай пить вино слишком крепкое. А кто пьет в меру, делается только веселее и живее, и тогда никто из собутыльников ничего такого другому не устроит. Это ты, Гера, просто злишься из ревности, вспоминая Семелу, и ругаешь Диониса за то, что но-настоящему очень хорошо…
Афродита. Отчего это ты, Эротик, всех богов перетревожил: и Зевса, и Посейдона, и Аполлона, и Рею, и меня, свою мать, – а Афины не трогаешь, и для нее словно факел твой без огня, колчан без стрел и сам ты без оружия?
Эрот. Боюсь я ее, мамушка… Очень уж она страшная, серьезная, строгая. Иной раз я натяну лук и прицелюсь в нее, она как потрясет шлемом, испугает меня, я просто задрожу, и стрелы падают у меня из рук!..
Афродита. А Арей что же, не страшнее, что на него ты напал и победил его?
Эрот. Да он сам ко мне подходит и меня подзывает, а Афина глядит все так сердито… Раз я как-то летел близко от нее со своим факелом, так она: «Если только подлетишь, – говорит, – ей-богу, пырну тебя копьем, либо за ногу схвачу да швырну в тартарары, либо руками разорву!» Вон как она говорит! И смотрит так сердито, и на груди у нее такое страшилище со змеями вместо волос… Его я ужасно пугаюсь, страшно мне, и я бегу!..