Лукаш Орбитовский – Святой Вроцлав (страница 18)

Тут «Дзенник» совершенно запутался. Пытаясь объяснить феномен Святого Вроцлава и найти решение, газета сконцентрировалась на поисках подобного рода событий в истории. Так вот, «во время Первой мировой войны люди видели битву ангелов на небе, а один немецкий солдат, возвращающийся в Дрезден в 1945 году, был удивлен тем, что город совершенно не разрушен, а его близкие приветствуют его, целые и невредимые. Утром он проснулся в развалинах, среди трупов. Ничто не указывало, — обращал внимание читателей автор, — чтобы в окрестностях Балтицкой происходило нечто нехорошее. Никто не умер, следует ожидать развития событий».

В самых различнейших интерпретациях Святой Вроцлав должен был являться «проекцией коллективного подсознания» («Газета Вроцлавска»), «результатом грандиозного клерикального заговора» («Факты и Мифы»), «чьей-то проделкой» («Не»), «громадным космическим кораблем»» («Ворожея»), «архитектурным реликтом инопланетян» (www.qildia.pl), «первым знаком Апокалипсиса» («Христианитас»), «заебательской хуетой» (www.satan.pl), «великой тайной» (TVN24) или же «тайной, настолько мелкой, что ее можно элементарно раскрыть» (Польсат»), а один журналист из Труймяста на страницах «Пшекруя»[48] давал рекомендации относительно того, «как сделать собственный Святой Вроцлав».

Город жил собственной жизнью. Чем ближе кто-нибудь проживал Святого Вроцлава, тем больше у него было хлопот, но большинство вроцлавян предавалось своим обычным занятиям. Обитатели других районов города, чаще всего, ничего не желали о Святом Вроцлаве слышать, возможно, потому что каждый о Святом Вроцлаве расспрашивал. Пускай там, на Полянке, происходят всякие чудеса на палочке, собаки летают на Луну, а люди едят задницей — неважно; главное, что до сих пор льет дождь, а вот это и вправду может быть знаком конца света.

Птица несколько оживилась; не знаю почему, но у нее глаза млекопитающего, даже человека — лупает своими моргалами, выискивая сообщника в страдании. Я приношу ей еду и воду; пьет она охотно, но ничего не ест. Я осмотрел единственное крыло — оно крепкое, как будто бы принадлежит более крупной особи. Второго крыла нет совершенно, но я заметил, что из бока торчит несколько голых костей, разбитых и выбеленных солнцем.

Иногда птица пытается подлететь или хотя бы проползти к выходу. Я не позволяю. Тогда она пищит и злобно глядит на меня, словно мы друг другу ну никак не нравимся. Потом она отворачивает голову, в полусне заползает мне на руки, и тогда я вою, как законченный придурок, поскольку знаю: чего бы я не сделал, много жизни этим птице не прибавлю. Кто убивает моих животных? Я поворачиваю голову, птица теплая и какая-то такая мягкая, как будто бы у меня на коленях разлагается дерьмо; я и сам упрямо отворачиваю голову, чтобы не глядеть на муки птицы, после чего на израненных ногах возвращаюсь к Михалу и Малгосе, припадаю к их любви, гляжу и вижу их так же четко, как тебя сейчас.

Друг с другом они проводили целые дни или половинки дней, если Малгосе нужно было идти в школу. Теперь она прогуливала чаще и охотнее, чем когда-либо, а Михал помогал ей подделывать оправдательные справки. Затем он позвонил к классной руководительнице, выдавая себя за Томаша, с вопросом, нет ли у дочери каких-либо неприятностей в учебе. Руководительница начала разводить нюни над судьбой ученицы, а Михал-Томаш обещал всем заняться, оставив под конец свой «новый» номер сотового телефона.

— А вот когда ты ходил в школу, — Малгося выговаривала это слово так же, как у коммунистов через горло проходил, примеру, «епископ», — тоже все было таким заебаным[49]? Ну, ты понимаешь, типы с низкими лбами и монголоидными глазами, фраера и дурные телки — так всегда было или только сейчас?

По ее мнению, в школе наличествовало нечто оскорбительное для каждого молодого человека девятнадцати лет, во всех отношениях взрослого, и вместе с тем, к нему относились так, словно бы ему до сих пор восемь лет.

— А я знаю? — задумался Михал, — фраера с их телками существуют с самого начала истории, разве нет? Но когда-то люди, похоже, боялись их намного меньше.

Дневные часы принадлежали исключительно им, то есть — Малгосе с Михалом, никак не блядям с их фраерами. Если девушка как раз шла в лицей, Михал ожидал двумя кварталами дальше, в небольшой пивной, спрятавшись за кружкой. Иногда там они и оставались, чирикая среди выпивох словно два воробышка в сером море голубей; но чаще всего шли куда-нибудь, даже если лил дождь — она под широким зонтиком, он в непромокаемой куртке с натянутым на самый лоб капюшоном, а дождь все время мочил его торчащую в зубах сигарету.

Останавливались они в кафешках на чашку горячего шоколада или глинтвейна, курили сигареты «давидофф», покупали по акции в магазинах большие банки оливок, чтобы потом, дома, есть их пальцами. Михал готовил цыплят в чесноке, запекал креветок в золотистой панировке, жарил рыбу, грибы, испытывал различные соусы, варил целые кастрюли «чилли»[50], а потом, улыбаясь во все лицо, ставил дымящиеся тарелки перед Малгосей. Ели они палочками или же хватали ложки и вилки, накручивали на них пятнистые от приправ спагетти, корили один другого.

Вот если бы было потеплее — неустанно повторял Михал — можно было бы делать массу замечательных вещей. Например, поехать в Лешницу, поиграть в пейнтбол, или чуточку дальше, в каменоломни, а еще лучше — в Совиные Горы, где всегда все покрыто лунно-серебристым отсветом, чтобы шататься по бункерам: «Там имеются коридоры на десятки километров, и никто не знает, чего можно там найти. Вундерваффе[51]? Янтарную Комнату? Шишку на лоб?» Еще можно было бы купить велосипеды по триста злотых за штуку и шастать по оврагам, либо же поехать с палаткой — «у меня есть палатка» — и палить костры. А тут этот долбаный дождь.

— Ну как может быть весело, — бесился Михал, — в этой стране? Либо снег, либо чуть ли не лягушки с водой на голову валятся. Вот сколько у нас того солнца? Месяц, два? Старичье на него наорет, оно тут же и прячется. Теперь я понимаю англичан, что они только о погоде и беседуют.

Так он говорил и прижимал нос к оконному стеклу. Малгося встала за ним, одетая в его же расстегнутую до пупа рубашку. Босиком. Она поднялась на цыпочки, оперла подбородок на плече Михала. Тот дернулся, потому что сережка царапнула ему щеку.

— Может, — сказала девушка.

— Что может?

Эх… — охватила та его в поясе, — дождит уже кучу времени. И я даже этот дождь полюбила. В дожде легче незаметно пробежать, легче спрятаться, легче… — подыскивала она слова, — легче быть только вдвоем.

Жилище Михала изменилось, только сам он понятия не имел, каким образом. Ему хорошо была известна жалкая судьба коллег, к которым девушки въехали на постоянно или жили время от времени. Как правило, сценарий был одинаковый. Начиналось все с ванной. Со стиральной машины исчезала клозетная литература, стирка собиралась в одной куче или, что гораздо хуже, попадала в приобретенную за совместные средства корзину. Темная линия на высоте двух третьих ванны исчезала, вместо нее появлялись стаканчики для зубных щеток, кремы для тела, жидкое мыло, питательные маски и ваточки на палочках. На окнах располагались цветы, а на стенках — фотографии кошечек и ангелочков; куча книг из-под кровати перебиралась на полки. Ели теперь за столом, а не перед компом, курили исключительно на лестничной клетке, а выпивали раз в неделю. Михал ужасно опасался такого. Но здесь перемены были другое.

Сделалось, ну да, как-то светлее, просторнее и чище, хотя из компьютера никуда не исчезли игры и порнушка, а диски — как и раньше — лежали в беспорядочных кучках. Ничего не изменилось, повторял Михал, а когда Малгося выходила, минутку глядел в окно, а потом отправлялся спать. Просыпался он среди ночи и начинал искать ее следы. Парень представить себе не мог, что принесет будущее, хотел лишь только того, чтобы Малгося его ожидала, неважно — откуда бы он не возвращался, чтобы ее ладони погасили его распаленную голову, чтобы он мог рассказать, какие смешные вещи с ним случились. Еще он размышлял о местах, в которых жил, о длинной спальне в детском доме, о ландшафтном домике в Германии, о первой съемной комнате, о полученной им квартире, и, самое главное, до него доходило, что никогда раньше не был он у себя; дом — это не книжки, не стенки, не панели микрорайона. Дом — это всегда женщина, и у него всегда имеются сиськи.

Томаш был из не тех, кто задумывается перед тем, как дать кому-нибудь в рожу, а если будет нужно, он возьмет ружье и отправится на войну, но подобные ситуации пока что перерастали его. Много раз собирался он серьезно поговорить с дочкой — забывая о том, чем закончилась последняя беседа — так что смелости ему никогда не хватало. Это какой-то кошмар. Она приходила в третьем часу ночи (не хватало еще, чтобы она и спала у него), напыщенная как не знаю кто, с размазанной косметикой. Наверняка, она еще и выпивала, в связи с чем он тоже все чаще начал прикладываться к бутылке. Томаш глядел на то, как эта парочка, прижавшись друг к другу, идет через дождь, и вспоминал все фильмы о нехороших родителях, общность мыслей с которыми он сейчас воспринимал: конечно, этого пацана можно было бы напугать или побить. Но все, на что он решился, это отослать к Малгосе ее мать.