Лукаш Орбитовский – Святой Вроцлав (страница 15)

— Я родила ее, когда мне было двадцать лет. Всего на год больше, чем ей сейчас.

— Зачем ты мне этого говоришь?

Жена поглядела ему прямо в глаза и перенесла взгляд на бутылку. Затем сказала:

— Дай.

Иногда мне кажется, будто бы я перестал существовать. Впечатление совершенно правильное, поскольку я и вправду перестаю существовать, затем пропадаю, редуцируясь до чужих воспоминаний. Я думаю чужими мыслями, сую палец в ямы ран, пока тот палец не исчезает.

Как раз сейчас я видел Эву, опустившуюся на колени на лестнице в интернет-кафешку, где она работала; работала — самое подходящее слово — сколько говорят, что такое потеря работы, сам я подобного не испытывал, но, глядя на Эву, я прекрасно понял, что здесь дело было не в деньгах. Эта девица могла бы открыть оптовую торговлю песком в Сахаре и заработать состояние, учредить публичный дом у амишей[35] или же цирк за полярным кругом. Люди Эву Хартман любили. Только имеется подкожное чувство отторжения, как удар прямо в рожу, словно тебя высмеяли. В очередной раз у Эвы было чувство, что мир ей не нужен, а сама она не нужна миру. И вот сидела, рыдала словно дитя и таким же ребенком себя и чувствовала: близнецом, поглощенным более сильным собратом, слепой нарослью в животе с горошинкой-мозгом, ниточками рук и ног, с едва способным биться сердцем, и, тем не менее, бьющимся будто тысяча чертей. Подобного рода существо находят случайно, но только лишь затем, чтобы его вырезать. Именно так она и сидела на лестнице кафешки: Эва Хартман, близнец-калека в животе Вроцлава.

Как и каждое утро, она вошла в гадкую подворотню — рядом с кафе «Гавана», где так любили бывать Михал с Малгосей[36] — прошла мимо тетки, еще более страшненькой, чем сама, которая из-за стекла стерегла казематы какого-то христианского собрания, день добрый — день добрый, и направилась вниз по узким ступеням, едва помещавшимся в щели синего коридора. Девушка открыла дверь, включила компьютеры, еще хватило времени на сигаретку. Теперь Эва в большей степени почувствовала себя той, кем она была; ее страдание потихонечку зарастало невидимой мембраной.

По утрам сюда приходили, в основном, студенты, иногда забредал турист, которому приходилось покинуть общежитие, вот он и не знал, чего делать. Но бывали и такие люди, для которых у Эвы было припасено кое-чего особенного: диски из-под прилавка. Три типа: ДВД с новинками фильмов, которые еще не шли в Польше, которые никогда здесь показываться и не будут, либо таких, которые вот-вот шли в кинотеатрах. Иногда экранки, временами — «хорошие экранки», как их называла Эва, то есть такие, где захватывался экран полностью, а у снимающего не дрогнула рука. Помимо того, у нее были неплохие копии, рипованные с оригиналов, а так же диски с авишками по шесть-семь штук на стороне, сгруппированные по теме: ужастики, приключения, романтические комедии, которых сама Эва не имела отваги посмотреть; порнуха — такие диски расходились лучше всего, вот только покупатели как-то не могли глядеть Эве в глаза.

Все равно ведь все качают, размышляла Эва, и в этом нет ничего плохого. Можно устроить миллион кампаний против пиратов, и все пойдут псу под хвост, ведь поляк не дурак, и он знает, когда у него чего отбирают. Девушка и не предполагала, что ее бизнес когда-нибудь могут и прикрыть, поскольку она не понимала: что должно случиться, случится обязательно. Понятное дело, история выплыла наверх, и потому Эву выгнали.

Полицейский, устроивший провокацию, договорился с хозяином кафе, так что дела, собственно, и не было; в конце концов, мусор он тоже человек и понимает, что жить как-то надо. Кафешка осталась в живых, а полицейский залатал дыру в домашнем бюджете, владелец крыл матом, не понимая того, что вышел на ноль. Дело в том, что размер взятки до копейки совпадал с суммой, которую Эва заработала, продавая носители. Именно такие мелкие чудеса и случались во Вроцлаве той весной.

Эву выгнали, весьма деликатно, что для нее было еще болезненнее. Она услышала:

— Каждый желает заработать, и я тебя понимаю, если бы был на твоем месте, наверняка делал бы то же самое. — И не сказал: — Эвуня, ну пойми меня, ведь тот тип еще вернется; если он тебя увидит, то коньки отбросит, я и так едва выкрутился. Эва? Эва?

Теперь девушка сидела и рыдала, злясь на саму себя. Она размышляла над тем, что следует сделать. Такие как она девушки не пропадают, через неделю-две найдется работа получше, а если даже и не найдется, она сама вотрется в чей-нибудь бизнес, и все будет хорошо. Речь идет как раз об этих двух неделях без цели и смысла, беготни за какой-то денежкой и нахождения самой себя посредством денег. Это еще больше времени, проведенного в пустой квартире, больше посещения знакомых и выслушивания того, что они имеют сказать.

А сказать им было нечего.

Так она и сидела, охваченная впечатлением, будто бы шкура сходит с нее целыми кусками, было больно, в связи с чем Эва попробовала подняться. Не удалось. Ничего, сейчас она уже пойдет, пускай город ее увидит. Но увидел ее кто-то другой. Поначалу это была только тень, закрывшая солнце, а Эва все еще закрывала лицо руками.

Она подняла голову и увидала психа, которого видала раньше. Человек с татуировкой на лице.

— Что с тобой, девушка? — спросил он.

Эва вздрогнула и опять расплакалась.

Если бы не татуировка, грязь и дрожащие губы, если бы не отросшие ногти и шиза в глазах, парень выглядел бы вполне нормально. Вдруг он напрягся, чтобы тут же расслабиться, а потом уже лишь просверливал Эву Хартман обезумевшим взглядом навылет.

Адам Чечара увидел ее всю.

Михал с Малгосей сидели на полу под кухонной раковиной. Малгося, положив подбородок на колени; Михал — по-турецки, с сигаретой в зубах. Между ними стояла полная банка «живца». Они перекатывали ее один другому.

— Обезьяна ты и все, — заявила Малгося. — Макака.

— Э-э, она ведь даже и не человекообразная.

— Ну что, нужно было тебе так вести?

— Ты знаешь, — придержал Михал банку, — я и не ожидал, что меня будут обсыпать розовыми лепестками, но мне казалось, что, по крайней мере, вроцлавяне, если кого уж к себе приглашают, то пытаются быть милыми.

— Они пробовали.

— Хорошо еще, что не оплевали меня всего.

— Мама пыталась быть милой.

— В таком случае, я тоже пробовал.

Малгося плакала крайне редко, так что по заказу разрыдаться она не умела. Вполне возможно, такое умение устроило бы пару дел в ее жизни. Нет, она просто не умела, слезы не желали течь, а она сама чувствовала — где-то в самой глубине себя, что если бы ей удалось разныться, она тут же почувствовала к себе отвращение. Лично я в этом не сомневаюсь. И теперь она расплакалась совершенно откровенно.

— Так ведь ничего же не произошло, — сказал Михал, подходя к окну. Где-то в сердце он почувствовал странный укол, как будто бы кто-то вонзил в него заостренный ноготь. Тут он резко повернулся и присел рядом с Малгосей на корточки. Михал развел ее ладони, нашел дорогу к ее лицу, поцеловал в глаза и щеки.

— Ну хорошо уже, хорошо, — повторял он, — моя ты хорошая…

— Я что тебе, собака?

— Собака? — не понял он шутки. — Кто сказал, что собака?

— Ладно уже, не бери в голову, — прижалась к нему девушка.

— Не хочу в голову.

— Тебе не хотелось?

— Чего не хотелось?

— Чтобы я была собачкой. Я знаю целую кучу, все мои одноклассницы — это собачки. Нет, они не пускают слюнку. Бегают по команде «апорт», если чего — кусают. Вот я и спрашиваю: я собака или не собака, если нет, зачем ты делаешь то, что делаешь? — Малгося говорила все это как-то очень странно. Михал понимал, что она не лжет, просто не мог понять, к чему ведет девушка.

— Да, видно ты права, — бросил он как бы нехотя, — я мог бы и заткнуться.

Он сдвинулся под газовую печку. Малгося тут же толкнула банку в его сторону.

— Не мог.

Он задумался: действительно, не сильно он и мог, хотя и следовало бы. Первая встреча с семьей — это всегда столкновение обязанности с возможностями, словно пьяный корабль разбивается о скалы, на которых пугают побелевшие скелеты потенциальных зятьев.

— Так что, — с трудом проговорила Малгося сквозь слезы, — дай-ка спокойно выплакаться, и только не пытайся говорить, будто бы мне это нужно. — Я не собачка, — просопела она, — быть может, я и сука, но никак не собачка, поскольку это не одно и то же.

Михал уселся за компьютером, делая вид, что полностью утратил интерес к Малгосе, правда, время от времени поглядывая на ее отражение в оконном стекле. Девушка плакала, пряча лицо в ладонях, но тоже поглядывая сквозь пальцы. Наконец она умолкла, только никто из них не пошевелился. В квартире царила тишина, и мне странно, что Михал не услышал шагов — обернулся он лишь тогда, когда почувствовал на шее ее руку, тогда он поднялся и обнял Малгосю.

Адвокат Фиргала стоял под проливным дождем и выглядел совершенно жалко. Зонтик уже не защищал его, превратившись в черную путаницу выгнутых прутьев и лопочущей на ветру ткани. Этот же ветер заползал под плащ от Турбасы[37] и даже подтягивал штанины и захлестывал воду в туфли. Этой ночью Адама покинули даже самые верные последователи. Адвокат Фиргала слушал.

Адам, которому сигарета обожгла язык, небо и гортань, все еще говорил с трудом, выплевывая слова, словно ранее проглоченные камни. Вместе с ожогами пришло второе видение, еще более страшное по сравнению с первым.