Лукаш Орбитовский – Счастливая земля (страница 50)

– Для меня важны не деньги, важно время. Как я уже вам говорил, покупать чужое время – мой каприз, роскошь, которую я могу себе позволить. Благодаря этому я продлеваю свою жизнь. Хорошо, я дам вам третью выплату. Могу это сделать и сделаю. Есть лишь один человек, которому я доверяю, и так случилось, что этот человек ручается за вас. Я должен сказать, что мне нравятся такие молодые пунктуальные люди, как вы, и поэтому прошу запомнить раз и навсегда: если пан украдет мое время, я потребую то, что мне принадлежит. Отберу то, что вы у меня взяли. Все зависит от того, сказали вы мне правду или нет.

Третья повела Кароля через цветной лабиринт комнат, а он потел и дрожал. Получил деньги. Они сели в машину. Он попробовал взять ее за здоровую руку, но она ему не позволила. Сказала, что сделала подобное в первый и последний раз. Они ехали через лес. Третья не отрывала взгляда от пустой дороги. В ее глазах блестело.

– Многие думают, что я дочь Фалды или его любовница. Это не так, хотя, строго говоря, капля, совсем чуть-чуть правды в этом есть. Мой отец был его компаньоном и другом. Они познакомились еще в Болгарии, вместе поехали в Германию и в конце концов попали в Польшу. Я плохо помню отца. Судя по всему, Фалда тащил его за собой из бизнеса в бизнес, говорил, что делать, отдавал поручения. Я родилась уже в Польше, когда оба они, папа и Фалда, уже были богаты. Папа много времени уделял семье, мы летали на выходные в разные европейские города, я смутно помню Вену и Париж. Такое детское воспоминание. Так вот, родители брали меня с собой куда только могли, и только один раз не взяли, один-единственный, и уже не вернулись. Обледеневший поворот, удар. Так сказал пан Фалда, который занялся мной. Мне было шесть лет. У Фалды нет детей. Он давно в разводе. Содержит несколько девушек в Кракове. Я езжу к ним и забочусь о разных вещах. Я хочу, чтобы ты понял, я росла только с Фалдой. Он действительно старался, это не было так, что он платил няням, посылал в школу и не интересовался ничем. Мы проводили время вместе, и я снова летала по разным городам. У него не было столько терпения, как у моего собственного отца, но он очень старался, и в конце концов я начала звать его «папа». Может быть, он страдал гиперопекой, может быть, мог бы дать мне больше свободы, но я так думаю, что мне и самой не очень хотелось иметь знакомых. Я ненавидела других богатых детей, потом богатых подростков, а обычные, такие как ты, не очень понимали, что со мной делать. Между тем Фалда не верил никому, кроме меня, и так я начала присматривать за всем, чем он занимался. Думаю, что мы друг друга дополняли. Пару раз я его подвела и знаю, что лучше этого не делать. Когда я спрашивала про смерть родителей, он всегда рассказывал одну и ту же историю о несчастном случае, да и газеты об этом тоже писали, я нашла снимок. Но, в конце концов, отец все же был его компаньоном, и я спросила, что же стало с его частью состояния, ведь что-то и мне принадлежало. Может быть, я хотела иметь что-то собственное, начать что-то свое. Я начала припоминать себе разные вещи. Папа был нервным в последние недели жизни, даже спрашивал, что бы я сказала, если бы немного переехали. Я начала копать, пошла в полицию, и оказалось, что материалы дела пропали, никто ничего не знает, вообще я наткнулась на стену, и на этом все кончилось. Но я могла сделать кое-что еще и сделала это. Я покопалась в старых бухгалтерских документах. Папа выводил деньги с фирмы. Много денег, и, похоже, делал это не слишком умело. Так что я не знаю, как там было на самом деле, знаю только, что папа был вором. Воровал у своего друга. Погиб он случайно или Фалда постарался? Есть вещи, о которых лучше не думать. И еще одно. Пообещай, что мы никогда к этому не вернемся. Фалда любит выпить. Напивается редко, но зато в дрова. Он тогда воет цыганские песни и мерится силой с охранниками. В такие моменты я его избегаю. Мне было шестнадцать лет, когда он пришел в мою комнату, пьяный в зюзю. Обнял меня и начал целовать. Я не знала, что делать, и не сопротивлялась. Он снял с меня блузку. Я легла и, кажется, подняла руки к груди, чтобы заслониться. Он посмотрел на меня, словно чуть протрезвев, заплакал и все повторял: «Моя доченька, моя доченька», а я прикрылась. Больше он никогда ничего подобного не делал и в конце концов заставил меня об этом забыть, хотя иногда я все же и вспоминаю. Я провожу с ним время. Летаю по разным городам.

В последнее воскресенье перед своим выездом Ника приготовила для Лидии вареную рыбу со щепоткой приправ, огурчики с паприкой и к этому стакан воды без газа. Сказала, что ей надо больше пить. Ели всей семьей.

– Я не вынесу этой атмосферы, – сказала наконец Ника. – Кароль, ты же знаешь: я не хочу долго жить одна.

– Не одна, а с Ясем, – напомнила Лидия.

Кароль гонял еду по тарелке.

– Чаще всего такая разлука оказывается спасительной, – сказал он. – Люди начинают скучать друг по другу. – Он взглянул на тетку: – Тебе надо лучше жевать. А потом растирать пищу по небу.

– Сколько раз мне надо повторять, что я справлюсь и сама? Твое место рядом с семьей. У меня есть центры помощи, психотерапевты. Потрепалась бы я с таким негодником. Клубы есть для таких, как я. Там в теннис играют и ходят в бассейн.

В разговор включился Ясек.

– Пусть бабуля пьет. У бабули новая попа.

– Ага. – Лидия поглощала рыбу. – Купила ее себе по почте, старая мне надоела. Как вырастешь, и у тебя такая будет. Только никому не говори, а то все захотят. – Прижала к себе Яся, попробовала соединить ладони Кароля и Ники. – Не делайте мне этого. Не делайте этого ему.

Плакала и целовала их сухие пальцы. Потом Кароль отвел ее в комнату.

Кароль навещал их после обеда и с тревогой ждал выходных. Иногда Ника взрывалась отголосками давней страсти. Чаще сообщала, что ей надо куда-то съездить, и просила, чтобы он занялся сыном. Дорога на Кохановского была как в тумане. Он не обращал внимания ни на что вокруг. Приезжал с карманами, полными рекламы.

В тот день он стучался долго. Рядом, за дверью советника Фарона, звучали песни Varius Manx и Каси Ковальской. Старые дела. Кароль кричал Янеку, чтобы тот его впустил, хотя и знал, что мальчик этого не сделает.

Соседская дверь распахнулась, и в ней возникла смеющаяся Ника. Изнутри долетала музыка, в глубине мелькнул силуэт Фарона. Он сразу же попятился, зато Ника стояла спокойно, словно ее присутствие в той квартире было чем-то естественным, что никого не должно было удивлять.

– Ясь один, – выдавил наконец Кароль. Ника обошла его, вошла к себе и снова захлопнула дверь, прежде чем Кароль вспомнил, что может двигаться.

Он снова остался один на пороге. Из-за двери Фарона звучали приглушенные песни. Играл Varius Manx, играла Кася Ковальска. Старые дела.

Лидия лупила в дверь, Кароль ее оттаскивал. Кричала, что в жизни с места не сойдет, пусть трахаются сколько хотят, но должны отдать Янека. Кароль просил, чтоб перестала, ведь их слышно даже на Гуте.

– И хорошо! Пусть люди знают, какая потаскуха выросла из твоей Никуси! Люди! Люди! Я ее под свою крышу приняла, и чем она мне отплатила?

На лестницу вышел советник Фарон в жемчужном жилете. Он не успел и слова сказать, как Лидия уткнула в него костлявый палец. Снова дернула за ручку.

– Слышишь? У твоего любовника и то смелости больше!

– Милая пани, ну к чему это все? Мы оба не хотели дурного, вышло как вышло, зачем разжигать?

– Ты у ребенка отца отбираешь. Как ты себя чувствуешь при этом?

– Но ведь его отец здесь стоит, господи боже!

– Пойдем отсюда наконец, – сказал Кароль. – Янек слушает.

– Пусть слушает!

Советник Фарон поднял руки:

– Зря мы нервничаем. Пан Кароль, дорогой, давайте встретимся вместе с Никой, втроем, в каком-нибудь кафе. Поговорим, как это решить без вреда для Янека, для вас, для…

Лидка плюнула в лицо советнику. Тот утерся платком и исчез у себя.

– Ты видел? – заорала она Каролю. – Он тебе угрожал! А ты ничего. Вечно я все должна делать сама. Ты слышала, выдра?! Он угрожал нам. Только я не боюсь. Ты насчет меня ошиблась. Я не добрая. Совсем не добрая! Отдавай Яся! Буду тут стоять, пока ты мне не откроешь. Буду тут стоять, пока ты мне не откроешь… – повторяла она.

Голос Ники был тихим, но лучился счастьем.

– Нет. Ты будешь тут стоять, пока у тебя мешочки для говна не кончатся.

Князь Оттон и Вол опоздали и не смогли защитить Александрию. Город по ту сторону моря сгорел. Князь усомнился в цели своего похода и шестьдесят дней молился на берегу. Потом двинулся на юг. По версии Кристбальда из Бухвальда, он не проронил за это время ни слова, остальные хронисты обходят эту тему.

Во всех версиях легенды путешествие заканчивается на территории Греции, но с указанием конкретного региона или города имеются серьезные проблемы. Герард Лябуда выдвигает предположение насчет Нидри, тогда как школа Славомира Сломчиньского указывает современный Астакос как место завершения похода. Тем не менее сходство сообщений хронистов позволяет предполагать существование общего источника для всех версий легенды.

Отто и Вол попали в Город Счастья, расположенный на хребте, опускающемся прямо в море. Персиваль говорит о высоких известняковых стенах, которые, будучи освещены солнцем, казались сделанными из золота. Их оплетала виноградная лоза. Стены домов украшал мотив дельфина, змеи, но главным образом головы быка. Солдаты, охраняющие город, на своих щитах также носили изображение быка.