Лукаш Орбитовский – Счастливая земля (страница 28)

– О господи.

Я попросил доступ к компьютеру. Библиотекарши не хотели соглашаться, пришлось напомнить, что это читальный зал, а не игровой клуб. Сопляки разошлись, злобно бурча, а когда я позакрывал цветные окна, не записывая результатов, в их глазах появилась грусть. Интернетом я пользовался несколько раз в жизни и не слишком понимал, как это делается. Умею только играть в Quake. Но я не успел попросить о помощи, как мальчишки показали мне, что и как. Наверняка хотели, чтоб я быстрее освободил им компьютер. Я вбил в поисковик «счастливая земля», но мне это ничего не дало. Один из мальчишек посоветовал мне поискать книжку на аукционах и пообещал помочь с покупкой, если я раскошелюсь. Все зря. Мы нашли несколько экземпляров «Легенд», но каждый с пометкой «экземпляр поврежден».

Мальчишки окружили освободившийся компьютер. Я спросил библиотекаршу, есть ли у них еще какие-нибудь книжки по истории города. Младшая указала на подшивки «Голоса Рыкусмыку». Я припомнил, что газета перестала выходить несколько лет назад, а в бывшей редакции теперь размещалось частное бюро занятости. Шимек, а сколько тебе надо этих подшивок? Да, наверное, все. Тома, подшитые в полотно, завалили столик.

Читал я всегда очень медленно. Скользил взглядом по заголовкам. В семидесятые годы Рыкусмыку казался оазисом счастья, где время проходило в труде, соревнованиях, организованных спортивной секцией при кузнечных мастерских, фестивалях и официальных визитах из Вроцлава и Восточной Германии. То и дело разрезались ленточки. На снимках замок был таким же, как сейчас, разве что без граффити. Электрифицировались деревни, сдавались новые школы. Ремонтировалась ратуша. Город приветствовал украинских спортсменов-велосипедистов. Никто не вспоминал о счастливой земле, скрежете и подземельях. Я все быстрее переворачивал листы.

В середине девяностых газета прибавила в цвете, появилась колонка сплетен, разрослись мелкие объявления. В новом столетии Евросоюз профинансировал фестиваль танца. Приезжали гости из Брюсселя. Районные власти доплачивали за интернет в деревнях, утепляли школы, а учащиеся получали социальные стипендии. Прибыли марафонцы с Украины. Заголовки сливались друг с другом, и я уже почти смирился с поражением, когда увидел фотографию моей мамы в толстой черной рамке. Короткий, подписанный инициалами текст информировал о трагической смерти сотрудницы дома культуры, которую обожали дети и взрослые. Я приглядывался к ее лицу, знакомому и чужому одновременно. Ты знала, мамочка, что со мной будет? Может, да, может – нет, но сейчас мне нужна помощь. Меня озарило, и я вернулся к началу, на этот раз проверяя страницы с некрологами.

Просидел там до закрытия, делая заметки на карточках. В Рыкусмыку люди умирали как везде, с одним исключением. Женщины и мужчины около сорока. По крайней мере, двое в течение года умирали «трагической смертью». Всегда бездетные. Как Текла или я. Выписанные смерти я попробовал сравнить с полицейской хроникой. Никто и никогда ими не занимался.

У меня есть их имена, фамилии и фотографии, сложенные в стопку распечаток, – от них осталось только это. Женщина с круглым лицом, черные волосы заложены за уши. Сторож улыбается криво. Усатый мужчина в форме. Учительница, ехидно смеется из-за книги. Крогулец и чиновник в костюме, облегающем тело, как купальный. Хитрюга с золотыми зубами. Блондинка с такими скулами, что можно порезаться, гардеробщица и велосипедистка.

Некоторые сфотографированы в компании близких, но чаще всего одни, на грязном фоне. Сняты под Пястовской башней, под деревом, в неизменной «Ратуше», спиной к замковой стене, выглядели, как будто вот-вот упадут. Слишком много, чтобы я мог всех запомнить.

У женщин были глаза Теклы, у мужчин – мои собственные.

Вильчур по-прежнему принимал на воскресных обедах в «Ратуше». Очередь к его столику росла. Он терпеливо занимался каждым, а потом забирал меня со Старомейской, и мы ехали на карьер. Дорога не изменилась. По дороге жаловался, что на него обрушиваются проблемы, с которыми он не может помочь. Что сделать с тем, что муж ушел, все дорожает, а часики тикают?

– У всего Рыку сердце на правильной стороне, но проблемы с воображением. Хотят, чтобы я устроил место в больнице. А я только что сюда приехал, врачей не знаю и понятия не имею, как это делается. Не помню, как врач выглядит. Спрашивают про знакомых в Германии. Ну, что сказать-то? Рейх вон он, за забором, у каждого там есть знакомый. Ну, скорей всего. Сегодня хотели, чтоб я устроил место в политехническом, а я, курвамать, едва ПТУ окончил. Говорю, пусть профессии учится, мать сразу губы в куриную гузку, морду в сиськи и бубнит, что у ее корзиночки для работы обе руки левые. А должен мосты строить! Приносят, псякрев[15], картинки, фотки, рукоделие, тонну рассказов о том, каким я когда-то был. А я – сейчас. Прошмандовка из школы в пояс мне кланялась, а я из-за нее на второй год остался. Шимек, ты меня хоть один пойми, я рад каждому помочь, но эти дебилы, эти нудные бедолаги так мозги выносят, что настоящими проблемами заниматься не хочется.

Карьер огородили, но мы знали проход. Взобрались узкой тропинкой и уселись на теплом песке, над самым обрывом. Никто больше уже не жег тут костров, даже ночью. Напротив к воде спускалась дорога, радужная от мячей и надувных матрасов. Толстые животы грелись на солнце. Вильчур закурил.

– Здесь можно было бы когда-нибудь построить настоящий центр. Я думал об этом, но по итогу выбрал замок. Ну и сам видишь, даже не спрашиваю, что с тобой. А что со мной? Как-то давно никто не интересовался, как я себя чувствую.

– Ну, как себя чувствуешь?

– Я? Мне зашибись. В том и дело, браток, чтоб можно было так ответить. Мне зашибись. Зашибись! До глубины души. Я всю жизнь ради этого работал и теперь имею. Ты зато работаешь, как муравей, и еще таскаешься где-то. Приятно видеть, что возвращаешься к жизни.

– Я бы так этого не назвал. Просто пробую что-то сделать с собой.

– Не «что-то с собой». Всегда мысли конкретно, от сих до сих, так, а не сяк. Иначе ничего из этого не выйдет.

– Я просто задумываюсь, почему Кроньчак так упорно, насильно хоронит это дело.

– Так это тебя мучает?

– Так а чему еще-то?

Я рассказал ему о коротком визите в участок и о том, как Кроньчак занервничал. Добавил, что в смерти Теклы есть слишком много непонятного, чтобы ее просто списать, но я не знаю, что дальше. Прыгающие со скал напоминали розоватые облачка. В глазах все размывалось.

– Кроньчак та еще сволочь, и наверняка у него зад пылает, – сказал Вильчур. – Я еще сопляком про него наслушался. Повторяю, когда ты молодой, то имей ушки на макушке, а рот на замке. Так вот, браток, помнишь всех тех баб, что он пялил? В те времена еще похоронил четверых новорожденных; как сейчас – не знаю, стоит на кладбище сходить. Ну или уж научился резинку надевать на старый член. Я в тюряге одного встретил, так он был уверен, что это Кроньчак убивает всех этих малышей. Сперва строгает, а потом убивает, чтоб проблем не иметь. А сколько баб от него аборт делало? Браток, лучше не спрашивай. Не удивился бы даже, если… А вообще ладно. Черт с ним, зачем сразу в каждую чушь верить?

– Ну, раз уж ты начал, так говори.

– Я слыхал, ты не знаешь, кто был отцом Теклы. – Он положил мне руку на плечо: – Пожалуй, вот тебе и кандидат. Я так понимаю, теща ни словом не обмолвится?

– Он и Владка? Да ладно тебе.

– Дак эта твоя Владка ровесница Кроньчака, только выглядит старой. Сколько ей могло быть, когда родила? Не те времена были, чтоб бабы рожали попозже. Знаешь что? Страшно я это место люблю. Напоминает мне про времена без обязательств, когда я думал что-то вроде: «Ох, старик, через пару лет этот город будет твоим». А теперь он у меня, считай, в кармане – а меня больше всего радует возможность сидеть здесь.

Он смолк и посмотрел на воду. Его ладонь расставляла здания на плоских холмах, палец вел по несуществующей асфальтовой дороге и спускался по профессиональному съезду к огражденному месту для купания.

– Ты говорил, что если у меня будет дело, то я могу лететь к тебе. Так вот, у меня есть дело, но только к тому старому Вильчуру, который сюда приходил, – сказал я и спокойно объяснил, что мне надо.

Я боялся, что он уйдет, крутя пальцем у виска. Но он спросил, уверен ли я, и сказал, что сделает много больше, чем я от него ожидаю. Потом снял рубашку и лег на спину. Он был весь в шрамах. Я протянул ему руку.

Ночью в мое окно ударила птица, оставив после себя небольшую трещину, окруженную ореолом мелких перышек и черной крови. Упала. Даже днем я не смог бы точно сказать, выжила ли. Я крутился по комнате, окруженный отвратительным запахом больного тела. Ночью, когда утихало все остальное, скрежет становился громче. Мне казалось, что часть меня отрывается от остального и глумится над тем, что покинула. Летает между вещами Теклы, танцует под потолком, визжа и скрежеща все время, а я пытаюсь ее поймать – хотя она не покидала моей головы. Лица матери, Теклы, Владиславы, Тромбека и остальной тройки сменялись передо мной, как мертвые, которых несет течение замерзшей реки.

В коротком сне мне привиделся Рыкусмыку под парусами. Фестиваль на рынке как раз подходил к концу. Все высыпали на балконы и крыши домов. Мужчины надели костюмы, а женщины красные платья. Я заметил счастливую Владиславу и элегантного Кроньчака. Холм вздулся, и земля лопнула, выпуская воду.