Лукаш Орбитовский – Счастливая земля (страница 27)

Были и другие фотографии, хранившиеся в коробке из-под обуви. Владислава усаживала Теклу в катамаран. Текле было лет десять, у нее были глаза старушки. Потом снимки с нашей свадьбы, на которых мы изо всех сил пытаемся казаться веселыми. Прогулка на фоне замка. И, наконец, одинокая Владислава, еще молодая, стоящая перед новой «Сиреной». Я рассматривал их долго, пока не понял, что они мне ничего не скажут. Еще глубже я наткнулся на пачку сотенных банкнот, стянутых резинкой.

В конце концов осталось лишь несколько книжек. Я быстро их перелистал. Текла любила когда-то любовные романы, а потом просто перестала читать. Я удивился, когда в суперобложке от романа Кунцевичевой[14] обнаружилось нечто совершенно иное, «Легенды Возвращенных Земель» издания сорок девятого года. Это были бесцветные байки про русалок в Одре, страшных тварях, живущих в Совьих горах, и привидениях из Болькувского замка. Было заметно, что Текла – или кто-то еще – часто в них заглядывала. Я не мог припомнить, действительно ли так было. В середине книги не хватало нескольких страниц, одной главы. Я проверил по перечню глав. Исчезла «Повесть о счастливой земле из Рыкусмыку».

Я задумался об этом и тут же прервался. Под матрасом лежал дневник Теклы. Мне пришлось часто прерывать чтение. Текла не писала ни о чем, что могло бы мне помочь. В основном делала записи о том, что нам нужно купить, чего не хватает, что мы еще можем изменить, а что уже никогда не изменим. В конце я наткнулся на свое имя.

Больше всего я боюсь не того, что мы никогда не выздоровеем, а того, что выздоровеет лишь один из нас. Если это будет Сед Шимек, то я не смогу этого принять, и очень себя за это виню. Зависть страшна и ничего не дает. Недостатки людей обычно что-то им все же дают. Но зависть только уничтожает, она низка, а я уже ему завидую, потому что он страдает меньше, хотя он этого наверняка не ценит. Потом я ужасно стыжусь и пытаюсь его за это вознаградить, а он этого не понимает совсем готов принять. Мой Шимек. Если он выздоровеет, все тут же рухнет. Боюсь остаться одной со своим страданием.

Если бы случилось наоборот, то есть если бы это я стала неслышащей здоровой, он бы наверняка как-нибудь с этим справился, и я никогда не узнала бы о его зависти. Потому что Шимек именно такой. Больше берет Больше дает, чем берет, и даже сам об этом не знает. Но если бы я выздоровела, то, наверное, все же ушла бы. Если воображаю себе, что я здорова, то сразу представляю, что делают другие, и тоже хочу это делать. Это плохо, хотеть того, что есть у всех остальных? А если это приносит боль другому человеку? Ведь на самом деле наша жизнь ужастно ужасно трудна.

Иногда я думаю, а может быть, мы вместе по какому-то другому несчастью поводу кроме скрежета? Я ведь старше. А Шимек ведь умнее меня. Он бы наверняка мной не заинтересовался. Я должна больше ценить то, что он для меня сделал, я ведь помню, какой была раньше. Тоскалась по подворотням. Я как-то подумала, что мы ведь и есть то, что для нас ближе всего. А ближе всего для нас скрежет, и это он нас соединил. Или мы для того друг для друга и супруги ближайшие, чтобы он не был ближайшим. Разве что если б скрежета не было, то мы бы нашли себе что-нибудь, что было бы ближайшим и нас сближайшило сблизило с друг с другом. Может, да, а может, и нет, может быть.

Огни гуляли по замку каждую ночь – бледные, словно исходящие из губ призрака. Я старался не смотреть в их сторону. Вскоре они нашли себе компаньона. В доме Владиславы окна загорались и гасли от заката до рассвета. Можно было представить, что одно питается другим.

Я видел ее всегда издалека, в светлом плаще, перевязанном на рукаве темным шарфом, таскающей сетки уже без моей помощи. Люди подходили к ней, потом оставляли одну. Она размеренно кивала головой, глядя на то, как продавщица ссыпает ей сдачу прямо в кошелек.

Внезапный дождь заставил ее рыться в поисках зонтика. Сперва она долго не могла его достать из-под кур и винограда, потом зонтик не хотел раскрываться, а когда он наконец это сделал – лопнула ткань, и темнеющему небу открылся треугольник дыры. Владислава застыла с задранным подбородком. Подняла кулак, будто проклинала бога и погоду. Или еще что-нибудь. Я не слишком хорошо видел. Владислава была лишь смазанной фигуркой, но мне кажется, что она угрожала замковой башне.

Могила Теклы, хотя и земляная, была самой красивой из всех: гора ярких цветов, среди которых горели свечи в высоком стекле. Владислава ежедневно убирала увядшие цветы, ставила новые свечи, выбрасывала лопнувшие светильники и приставала ко всем, допытываясь, нормально ли выглядит могила. Вскоре все, кто только мог, стали избегать этого уголка кладбища или приходить туда после обеда, когда там не было старой Владиславы.

Когда я шел на работу, произошли два события. Я узнал, что Вильчур уволил Габлочяжа без объяснения причины. Хотя, строго говоря, кое-какая причина была. Габлочяж настиг его у замка и заорал, что либо он, либо я. Добавил, что уволить его нельзя из-за возраста, и победно улыбнулся. Вильчур тоже ответил улыбкой, пообещал выходное пособие в размере оклада и пожелал удачи в поисках справедливости в суде. Габлочяж остался один, красный от злости и утреннего солнца. Будто бы вернулся и извинялся, но было уже поздно.

Он ждал меня на Старомейской. Пожал мне руку и поздравил с сохранением работы в это тяжелое время. Выразил уверенность, что я еще доиграюсь и приду к нему за помощью, когда меня кинут.

– Он использует людей, запомни это себе, умник, – сказал на прощание. – Думаешь, мне не обещал золотые горы?

Злость я сорвал на старом Германе, который разложил свой скарб под арками. В тот день он был трезв. Продавал пепельницу в форме мухи, горсть советских орденов, кляссер с марками и новую бейсболку. Спросил у меня, не надо ли мне чего-нибудь, а я ответил, что да, еще как надо. Что больше всего на свете я бы хотел иметь счастливую землю из Рыкусмыку, так что если б он мне достал мешок-другой, то было бы реально в тему. Герман посерел, перекрестился и удрал, бросив товар. Остановился на ступеньке на краю рынка. Я сделал всего лишь шаг, и он исчез за углом.

Я подумал, что вот так всегда, сколько я себя помню. Люди от меня сбегают. Мать, отец, жена, даже старый пьяница.

Дом Владиславы – светло-красный, с острой крышей, опирающейся на колонны, и торчащим сбоку балконом – стоял в компании нескольких подобных. Его заслоняла высокая живая изгородь. Я шел туда, чувствуя страх, подогретый еще чувством вины, как будто старуха была права и я действительно убил ее дочь. Ворота были открыты, трава недавно скошена.

При виде меня Владислава вросла в порог. На ней был фартук и золото на шее. Я сказал, что просто пришел спросить, не нуждается ли она в чем-нибудь, и что я кое-что нашел во время уборки. Подал ей снимок, на котором она была вместе с Теклой. Она привалилась к косяку, чтобы присмотреться к снимку. Я взглянул в глубь жилища, на округлые силуэты мебели, неясные картины и фотографии. Казалось, что тут чисто, откуда же такой смрад?

– Я так понимаю, что эта фотография не имеет для тебя никакого значения, – сказала она. Не закрыла дверь, но и внутрь меня не впустила. – Я даже не видела тебя на могиле. От тебя нет цветов.

– Каждый переживает смерть по-своему. Я живу там, где она умерла.

– Вот именно. Как ты можешь? Боже единый… – Она приложила ладонь к губам. – Я скажу тебе это все-таки, раз уж ты пришел. Ты был таким, как был, но я думала, что у меня есть семья. Всю жизнь мне с ней не везло, ну и снова все так же, как раньше. К старости остаешься больше одинокой, чем когда-либо.

Я попробовал прервать ее и сказать, что этого можно избежать. Не позволила мне.

– Я справлюсь. Я экономила. Найдется кто-нибудь, кто закроет мне глаза и кому я оставлю это все. Это мог бы быть ты. Но ты сделал мне слишком много зла. У меня оно все записано, вот здесь, – она коснулась сердца. – И оно мне вспомнится, даже если бы я не хотела. Так что ступай своей дорогой, Шимек, и не беспокойся за меня. Не хочу тебя больше видеть. Оглох, что ли?

Она хлопнула дверью, а я пошел довольный, потому что вышло даже лучше, чем я рассчитывал. Между домами росли деревья. Весь участок был прикрыт живой изгородью. У Владиславы было четыре замка на входной двери, но окна оставались без защиты. Были и балкон и эркер. Беспокоил меня только этот смрад.

Районная библиотека в Рыкусмыку находилась в состоянии ликвидации; объявление на дверях сообщало, что с нового года коллекции и каталоги переводятся в Легницу. Из четырех библиотекарш остались две. Младшая сидела за полукруглым столом, старшая кружила между полками, на которых стояли остросюжетные и приключенческие книжки, все в заботливых пластиковых обертках.

Для начала я заказал «Легенды Возвращенных Земель». Младшая библиотекарша спросила, хочу ли я взять книгу на дом или буду читать на месте. В читальном зале рой мальчишек жужжал вокруг единственного компьютера. Я сказал, что возьму книгу на дом. Младшая библиотекарша сказала, что нужно спросить у начальницы, поскольку не знает, можно ли выдавать на дом такие старые книжки. Начальница позвонила по этому вопросу в Легницу, и в итоге я все равно приземлился у столика. Мой экземпляр оказался идентичным с тем, который был у Теклы. В том числе и потому, что отсутствовала глава о счастливой земле из Рыкусмыку. Страницы были не вырваны, а вырезаны. Я показал это обеим библиотекаршам. Младшая сказала: