Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 46)
Ты ведешь себя так, словно бы все зависит только лишь от Тебя. Возьмем, к примеру, "Фернандо". Никто не сомневается в твоей ангажированности (говоря по правде, ты мог бы работать и меньше), но ты забываешь о наших официантах, о Кубе, который готовит мясо так же хорошо, как и Ты, про Йоасю, которая, что частенько бывает, сама обслуживает весь зал. Неужели ты и вправду не замечаешь ее усилий? А что с другими, которые у нас работают? Ты не упомянул ни одного из них.
Немножко больно, что ты не упоминаешь и обо мне. Ты красиво пишешь о том, как меня любишь, что я очень умная и похожу на итальянку (какую еще итальянку, разве что из Рейкьявика?), любая баба хотела бы прочитать нечто подобное. Жаль, что ты не видишь моих усилий. Я ведь обязана разбираться во всем. Это я составляю график работы для наших сотрудников и убираю в сортире, когда это сделать некому. Это я собачусь с той пиздой сверху, которой все громко и все воняет, это я гоняю нариков, которые попадают к тебе на кухню, а еще обманываю налоговую, что мы пока что не переступили концессионный порог. А все это для того, чтобы ты мог спокойно заниматься мясом.
Об этом всем я пишу не для того, чтобы выяснить, кто чего больше делает. Мне хочется добраться до Тебя, мой Барсук, потому что иначе не могу, а пример с "Фернандо" привожу, поскольку там мы пересекаемся всякий день. Ты неверно оцениваешь ситуацию. Неожиданно Хелена подарила Тебе надежду, что ты чего-нибудь узнаешь об отце, начала вести этот странный рассказ, ты перестал ей верить, но все же до сих пор рассчитываешь на то, что узнаешь правду. Этого не произойдет. Не будет никакой другой правды, кроме той, которую нашла для Тебя мать.
А еще Ты ведешь себя так, словно бы здоровье Хелены зависело исключительно от Тебя. Ты слушаешь ее, потому что когда закончит, подвергнется операции. Тогда она наверняка выздоровеет и скажет, кем на самом деле был папа, без всяких Кеннеди и зеленых человечков. Нечто подобное не обязано наступить. Хелена может рассказывать до бесконечности, поскольку она ужасно боится операции и отчаянно нуждается в Твоем присутствии, в чем никогда не признается.
Правда об отце, жизнь и болезнь матери от тебя не зависят. Ты выслеживаешь ложь, но не видишь самого главного. Ты не несешь ответственность за все это и не должен убиваться.
Вот уже много лет ты пашешь выше своих сил, чтобы у нас была лучшая жизнь. Так она у нас уже есть, Дастин.
Мы, я и Олаф, боимся Тебя. И страшно Тебя любим.
Вчера ты кричал, что хочешь убить какого-то человека под школой. Мне казалось тогда, что убьешь меня.
Оставайся рядом с мамой, потому что сейчас это самое главное. Только откажись от этих записей. В "Фернандо" тебя заменит Куба, а я прослежу, чтобы все было, как следует.
Я понимаю, что ты должен извергнуть из себя определенные вещи. Я даже и представить не могу, насколько чудовищно ты себя чувствуешь. Просто, не сиди до самого утра, не кури столько сигарет и не увлекайся этой жирной жратвой, потому что, если все так пойдет и дальше, Хелена будет рассказывать про пришельцев на твоих похоронах.
Ты замыкаешься в себе, запираешься на все замки, защищаешься перед нами, словно бы превращался в кого-то иного и отбрасывал нас, нежелательных свидетелей этого преображения. Я не могу этого вынести. Олаф тоже видит это.
Ты бродишь по квартире и бормочешь какую-то ненавистническую чушь. Бешено бурчишь всякий раз, когда я скажу то, что Тебе не нравится. Кричишь. Ну да, Ты часто кричишь, но Тебе кажется, будто бы говоришь нормально.
А самое ужасное – это Твои глаза, в какие-то ужасные моменты они делаются пустыми и мертвыми, будто мокрые камни; и тогда я боюсь, что мужчина, которого я люблю, перестал существовать, поскольку выел себя изнутри.
Ты глядишь на меня, будто бы меня не знаешь, тогда у меня складывается впечатление, будто тебе хочется меня оттолкнуть, пройти сквозь меня, будто я какое-то препятствие на пути.
Вернись к нам. Мы скучаем по старому Тебе. Если Тебя все это переростает, мы можем поискать Тебе специалиста, психолога или кого-то, кто выпишет тебе снотворное. Боюсь, что может случиться нечто страшное, и для нас все будет уже поздно.
Я знаю, что ты не читаешь свои записки и, похоже, понимаю, почему так, но надеюсь, что сделаешь исключение для этой пары слов и попытаешься выбраться из ямы, в которую сам же и влез.
Ты – любовь моей жизни, мой Барсук, целый мир, замкнутый в одном человеке. Помни об этом.
Твоя Клара.
Весной Гагарин полетел в космос, и мама начала ездить на автомобиле.
Как только ей это удавалось, она запрыгивала в "Форд" и ехала через Крофтон без каких-либо разрешений, но всякий раз – на одну улицу дальше. Старик по этой причине сходил с ума. Он представил, что ее схватит полиция, и по этой причине их двоих депортируют.
Сам он учил на память законодательство штата, не превышал скорость и не покупал спиртное у женщин, потому что какое-то мертвое распоряжение запрещало делать это в Мериленде.
Спокойно вздохнул он, когда мама сдала на права, что прошло мигом: она проехала немного, сделала круг, показала, как сигнализирует рукой – и все! Она говорит мне, что в тот ден была гордой и счастливой, в животе у нее играли золотистые пчелы.
- Я хочу завести с тобой ребенка, - сказал папа, уверенный, что мама обрадуется еще сильнее.
Я знаю, что крутилось у нее в голове, потому что мне изветны такие пары, которые решились завести короеда только лишь затем, чтобы спасти близость, а из этого получался развод, война и не выплачиваемые алименты.
Еще мама думала о дедушке с бабушкой, до которых уже перестала пытаться дозвониться, о не высланных в Гдыню письмах и о том, что ребенок – конкретно я – будет страдать, когда подрастет.
Меня нельзя назвать сыном года, но я тяну ее на операцию и слушаю всю ее болтовню уже очередной вечер. Она меня боялась. Я тоже боялся Олафа.
На предложение она ответила отцу, что с удовольствием, только вначале получит высшее образование, а еще ей хотелось бы поездить по Штатам, увидеть Большой Каньон и всякое такое. Таким образом, мое пришествие на свет будет оттянуто по времени. Старик отказ перенес тяжело, поскольку ценил себя высоко и наверняка считал, что мать обязана рожать ему сыновей каждый год. Он расспрашивал, что это вообще за идея с этим образованием, ведь развлечение это не из дешевых, подобного рода вещи необходимо согласовывать совместно.
- О чем тут говорить? – спросила мама.
Бабки, по четыре тысячи баксов за семестр, выдоил из властей Арнольд Блейк, который до смерти любил мать, скрытно и без всякой надежды.
Мама поехала в Медицинский Университет в Балтимор. В коридоре висели портреты врачей с длинными носами. Мужик из секретариата удивился, увидев ее, и только после сдачи документов мать догадалась: почему. В коридоре ей встречались одни мужчины. На травке перед учебным заведением вылеживались одни лишь студенты, но не студентки. Все это не выглядело слишком уж обещающе, но она все же записалась и даже считала, что знания из Польши ей помогут и учиться будет легко. Ан нет, легко не было.
На курсе у нее была всего одна соученица, с которой договариваться было так себе. Мать могла ее понимать тоже так себе, и дело было даже не только в языке, поскольку та вторая студентка, выпаливала из себя каскады сложных слов в фантастических конфигурациях. Ее речь походила на цветную стирку, которую ветер сорвал с веревок и разбросал по траве, живым изгородям, капотам автомобилей и садовым столикам.
Эта девица все время провозглашала сильный постулат неотвратимой перемены мира, старый порядок обязан был рухнуть в пользу нового, пропитанного справедливостью. Ходила она в застиранном платье и фыркала на новую, кремовую сумочку моей матери и на тому подобные излишества. Шаталась она с бандой подобных себе молодых людей, читали романы дороги, а в теплые дни перед универом играли какие-то фрагменты Дилана под гитару, банджо, губную гармонику и вдохновенное мычание этой самой девахи.
Но с мамой у нее сложились замечательные отношения, и они попеременно орали песни, словно кошки.
Мама просто не понимала, как можно желать иметь меньше вместо того, чтобы желать большего. Она помнила, как половина Гдыни ела, самое большее, варенную картошку, помнила босых, грязных детей на тылах Швентояньской и красное платьице. Та девушка никак не могла в это поверить и даже хотела, чтобы в Штатах было так же замечательно, как в Советах под правлением доброго Хрущева.
Мама говорила ей, что она говорит глупости. После чего вместе шли на имбирное пиво.
Что же касается парней, они считали маму какой-то чудачкой – мало того, что женщина на такой мужской специальности, так еще и из какой-то странной страны. В конце концов, с ней освоились и даже начали за ней ухаживать, то одному, то другому хотелось узнать, а каковы польки в постели. Маме все это даже в чем-то льстило. У нее имелся мой отец. А вот времени у нее и не было.
С английским языком поначалу у нее были трудности. Кое-чему ее обучил Блейк, больше - телевидение, но на первых занятиях она совершенно не понимала преподавателя. Она сидела в аудитории на красном стуле и чувствовала, что прямо сейчас превратится в привидение.