Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 45)
Он висел на Аллене Даллесе и орал на весь зал, выбрасывая в воздух капельки слюны?
- Почему я сбежал? Потому что ваш человек свалился из космоса прямо мне на голову!
Рано утром бужу Олафа, на сей раз я не слажаю.
Ночь пошла псу под хвост, потому что пишу как мешок с дерьмом, в кратких вспышках, разделенных длительным вглядыванием в монитор. О том, чтобы писать, я совершенно не думаю. Я даже не знаю, о чем я думаю. Стучу по клавишам, а слова вылетают из-под пальцев, как будто бы я принимал и ретранслировал сигнал из космоса.
Вот такой я шутник, нечего сказать.
Открываю настежь обе половины кухонного окна и выгоняю дым, действуя пластмассой подкладкой для резания хлеба, без какой-либо меры прыскаю освежителем воздуха с запахом цветов и весны, совсем как в училище, когда только-только учился курить.
Баночку с бычками топлю в сортире и смываю так долго, пока все не тонут.
Сам беру быстрый душ, долго обмываю лицо, драю зубы, и только от бороды все так же несет куревом.
Олаф, как всегда, спит на боку, под сбившимся одеялом, обложенный плюшевыми и картонными зверями, которых он вырезал вчера; обещаю себе, что злиться не стану, ну и не злюсь, хотя шесть раз сказал ему вставать, наконец он раскрывает свои огромные глаза принца и садится.
На сей раз все будет как следует, уж я прослежу.
Жарю ему яичницу на масле, с чуточкой соли, как мой сынок любит, готовлю две гренки и выкладываю завтрак рядом с чашкой чаю почти что на краю блюдца. Олаф выходит, сонный, в трениках и в футболке с Анакином Скайуокером. Он исследует меня взглядом и спрашивает:
- Как ты ставишь чаек?
Я поправляю, снова не так, чуть не проливаю, мы смеемся, наконец все хорошо. Олаф ест
- У нас под школой завелся извращенец, - говорит он, проглатывая яичницу, а я подставляю уши. Очень спокойно, хотя спокойным тут быть сложно, тяну сына за язык.
Олаф утверждает, что когда уходил из школы, то там стоял одинокий тип в кожаной куртке. Очень высокий. Присматривался к детям, только ни за одним из них не пришел, а сконцентрировался ни на ком ином, как на моем сыне, поворачивая за ним башку, что Олаф утверждает с полнейшим спокойствием и продолжает есть.
Когда я прошу, чтобы он поподробнее описал того типа, к высокому росту и кожаной куртке он прибавляет темные очки и перчатки. Вроде бы как, постоял немножко и пошел к машине. На чем он ездил, Олаф этого не знает.
Одеваюсь сам, футболка вылетает у меня из рук, не могу застегнуть куртку.
Из спальни выходит заспанная Клара и хочет знать, что снова творится.
- Провожаю сына в школу, а что?
Клара этому удивляется, ведь еще недавно я настаивал на том, чтобы он ходил сам, мы даже ссорились, а я ссориться не собираюсь, просто сообщаю то, о чем услышал, и, по-моему, начинаю кричать, что поймаю того сукина сына и прибью собственными руками, а то еще что-то сделает нашему ребенку или какому-то другому. Жена обнимает меня, хватает за запястья, я мечусь в ее объятии.
Она спрашивает, а тот человек прицепился к какому-нибудь ребенку или показал ли висюльку. Из того, что нам известно, он просто стоял под школой, как каждый родитель. Пальто и шляпа еще не делают из мужика педофила, этот тип явно ничего никому не сделал.
- А ты хочешь ждать, пока сделает?! – воплю я, так что Олаф вжимается в стенку. – Не стану я никого бить, ни с кем не собираюсь задираться, просто проведу ребенка в школу.
Клара отпускает меня, надевает на пижаму пальто, натягивает сапоги.
Я прошу ее остаться, ведь ей необходимо отдохнуть, пускай себе поспит, а я спокойненько схожу к школе, а потом сразу же поеду к матери, именно так, курва, и будет, прихуярю мужика, и мне станет легче.
Клара захватывает Олафа мягкой ладонью, выпихает на лестничную клетку и закрыват за ними дверь.
Ни на каком эсминце никакой работы старик не получил.
А попал он в контору в полуподвале Фирмы, куда ему каждый день стаскивали советские газеты: "Труд", "Правду", "Красную Звезду" и какие-то ежедневные. Он все это читал, вылавливал важную для американцев информацию и строгал рапорт, который, якобы, попадал на стол президенту.
Поначалу он даже держал марку и пояснял матери, что это его только проверяют. Он уже доказал собственную ценность, так что получит настоящую работу, что-то бредил о новом, еще более замечательном доме, куда они вскоре попадут.
Мать посоветовала ему остановиться на правде. Она выглядит сейчас именно так, и такой уж будет их жизнь, и с этим нужно согласиться. Вся проблема была в том, что старик ни с чем соглашаться не желал, ходил по дому, сгорбившись, словно боксер, кусал губы и бил кулаками по коленям.
. При этом он говорил, будто бы он – тигр, и ни в какую клетку его не загонят.
Он вскакивал посреди ночи, охваченный паническим страхом. Ему снились багровые пустыни и фантастические солнца.
Охотился теперь он чаще, исчезал на дольше и сносил домой горы охотничьего оснащения: компасы, безрукавки с массой карманов, рюкзаки, веревки и специальные шнуры. Мать спрашивала, не собирается ли он вешаться. Он заказал сейф для ружей. Приманки воняли бизоном.
Мать вспоминает, как он возвращался с этих охотничьих похождений, раскаленный докрасна, в покрытых грязью штанах и дождевике, счастливый и нагруженный мертвыми животными. Он целовал маму, затаскивал в дом и, радостный, рассказывал, как было здорово. На кухонный стол бросал тушки перепелок и куропаток, радовался, что он все это притащил в дом, наливал себе скотч и оставлял маму, чтобы та потрошила трупы.
В этом она немного разбиралась, на учебе проводили вскрытие.
И она обрабатывала добычу, поскольку считала, что отец в этом нуждается. Без своей охоты он ведь просто провалится в отчаяние.
С птицей ей все удавалось, так что старик начал приносить кроликов, а однажды затащил мать в гараж, где ожидал убитый муфлон с рогами, что твой дьявол, на глаз, килограммов сто плоти, в два раза больше того, что весила мама. Старик радовался, что подстрелил такое вот чудо и что-то фантазировал про медальоны в охотничьем соусе.
Мать спросила его, он, случаем, не приложил себе прикладом по голове; пускай сам потрошит этого великана, от которого несет кровью и дерьмом; дом не морг, либо она, либо все эти трупы. У старика и речь отняло. Он еще что-то пробормотал об отсутствии поддержки, об одиночестве, с которым он борется, так что он и вправду, хуй такой, остался в том гараже.
А сама мать отправилась спать. Он же собрал ножи для разделки и бутылку.
А посреди ночи мать разбудили выстрелы.
Грохотало так, словно бы дом штурмовали советские коммандос. Но нет. Это наклюкавшийся папочка вышел перед гаражом и валил в воздух из штуцера.
При этом он орал, что прибьет всех, так что они с неба свалятся. Бурбон выл, совы ухали.
Мать подошла к нему сзади, очень осторожно, а нето бы он с разгону и ее пришил. Коснулась плеча. Старик подскочил, развернулся, а глаза у него были совершенно мертвые, как у того муфлона.
Мама спросила у него, что происходит. Отец молчал. Он стоял, словно за толстым стеклом, чужой и пугающий.
Мать хотела сбежать. Вынула у него ружье из рук и повела домой, а старик расклеился, как-то ускользнул из ее рук, стукнулся лбом о ступеньку перед входом и застыл.
Мама перепугалась, думая, что он умер. Да нет же, просто заснул, урод, и разбудить его никак не удавалось. От него несло как от самогонного аппарата, на который насрали собаки.
Она потащила его за руки в спальню, стащила сапоги и штаны, в какой-то момент даже хотела оставить его на полу, только накрыв одеялом, чтобы он не простудился, только ведь мама не из тех людей, которые сдаются без боя. Так что схватила пьяндылыгу под мышки и после долгой последовательности рывков затащил на кровать.
Отец самозабвенно храпел, а на лбу у него росла шишка.
Мама подумала, что наихудшая ночь в ее жизни как раз подходит к концу, и ничего худшего уже не случится. Сама же хорошо поспит и на диване.
Но она еще пошла закрыть гараж.
На покрытом кровью столе лежал разрезанный муфлон, с которого лишь частично была снята шкура. А над ним кружились мухи.
Мать обрабатывала его до утра. Папочка, отдохнув, поднялся, выпил жбан воды, весьма добросовестно извинился и поклялся, что ничего подобного никогда больше не повторится.
НОЧЬ СЕДЬМАЯ – 1961-1973 ГОДЫ
четвертый вторник октября 2017 года
Привет, Барсук, это я – Клара. Безрезультатно пыталась обращаться к Тебе, так что пишу.
Ты помнишь письма, которые мы писали друг другу, когда я была в Штатах? Для меня они много значили, и знаю, что для Тебя тоже. Благодаря ним, мы сильно изменились и стали относиться к жизни более серьезно. Буду надеяться, что так будет и сейчас.
Я прочитала все, что ты написал до сих пор, но не потому, что за Тобой шпионю и расследую твои тайны. Просто хочу добраться до Тебя и понять, что с Тобой творится в течение последних недель. Я беспокоюсь о Тебе, любимый.
Ты обвиняешь Хелену в том, что она лжет, и, кто знает, а вдруг ты и прав, только ведь жизнь полна странностями и тайнами, так что Твоя мать могла познать одну из них. На Твоем месте я бы поглядела на все это дело иным образом. Не имеет значения, веришь ли Ты Хелене, важно то, что она сама верит в то, что говорит. Зато Ты расходишься с правдой.