Лукас Брайант – Оборотни в рясах: Тень Четвертого Рейха (страница 3)
Глава 2. Эхо Ветхого Завета
Тяжелые дубовые полки в кабинете протоиерея Александра прогибались под тяжестью тысячелетней человеческой мысли. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь приглушенным гулом большого города за окном, соседствовали творения отцов церкви, философские трактаты, исторические монографии и пухлые тома энциклопедий. Для Александра эта библиотека всегда была не просто собранием текстов, а живым пространством диалога с вечностью. Но в последние месяцы этот диалог превратился в мучительный внутренний монолог, полный неразрешимых противоречий.
На его массивном письменном столе, освещенном мягким светом настольной лампы с зеленым абажуром, лежала раскрытая Библия. Страницы Нового Завета, затертые на краях от многолетнего использования, казались сейчас какими-то беззащитными. Александр смотрел на текст Евангелия от Матфея, на те самые строки, которые веками формировали нравственный хребет христианской цивилизации.
Суть и основа православного учения всегда базировалась на Новом Завете, где особое, центральное место занимает Нагорная проповедь Христа. Это был не просто свод моральных рекомендаций, это был манифест нового, мессианского Царства, в котором привычные мирские ценности оказались радикально перевернуты. Спаситель провозглашал блаженными не сильных, не завоевателей и не победителей, а смиренных, милостивых и миротворцев. Он противопоставлял древним законам возмездия новые заветы абсолютной любви и ненасилия.
Александр медленно провел пальцем по строкам пятой главы: «21 Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. 22 А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; 23 Итак, если ты принесёшь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, 24 оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой».
В то далекое время еврейский народ ориентировался на закон Моисеев, изложенный в текстах Ветхого Завета. Тот древний закон следовал суровому строю общества, в котором критическое значение имело урегулирование общественных взаимоотношений и физическое выживание племени во враждебном окружении. Ветхозаветная этика опиралась на аспекты воздаяния, возмездия, силы, жесткой власти и иерархии. Эти принципы нередко превалировали над ценностью отдельной человеческой жизни, подчиняя ее интересам коллективного выживания.
Христос же ломал эту парадигму. Александр перевел взгляд чуть ниже: «38 Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. 39 А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую».
И, наконец, кульминация этого теологического переворота, открывшая путь спасения каждому человеку вне зависимости от его национальной, государственной или этнической принадлежности: «43 Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. 44 А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. 45 да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».
Эти слова были ясны, прозрачны и не допускали двойных толкований. Они требовали от человека колоссального духовного усилия – преодоления собственной биологической и социальной природы, требующей ответа ударом на удар.
Но то, что протоиерей Александр наблюдал сейчас в официальной риторике своей церкви, было планомерным, систематическим и пугающе хладнокровным демонтажом этого учения. Новый Завет тихо, без официальных заявлений об отмене, задвигался на задний план. Его место на амвонах, в телевизионных проповедях и официальных документах стремительно занимал Ветхий Завет с его пафосом священных войн, карательных походов и безжалостного уничтожения иноплеменников.
Чтобы понять, как стала возможной эта теологическая деградация, Александр обратился к документам недавнего прошлого. Рядом с Библией на его столе лежала тонкая брошюра в серой обложке – «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви». Этот фундаментальный документ был принят на Юбилейном Архиерейском Соборе в августе 2000 года. Тогда, на заре нового тысячелетия, казалось, что церковь формулирует современный, гуманистический подход к сложнейшим вызовам современности.
Особенно пристально Александр изучал Главу VIII, озаглавленную «Война и мир». Написанная за два десятилетия до начала масштабных геополитических потрясений, она сегодня читалась совершенно иначе. На первый взгляд, текст содержал глубокие богословские размышления, которые можно было трактовать как призыв к антивоенному подходу. Война в документе прямо называлась злом, а войны описывались как сопровождающие историю человечества после грехопадения. Церковь брала на себя, казалось бы, жесткие обязательства по миротворчеству.
Александр выделил желтым маркером один из абзацев: «Русская Православная Церковь стремится осуществлять миротворческое служение как в национальном, так и в международном масштабе, стараясь разрешить различные противоречия и привести к согласию народы, этнические группы, правительства, политические силы. Для этого она обращает своё слово к власть имущим и другим влиятельным слоям общества, а также прилагает усилия для организации переговоров враждующих сторон и для оказания помощи страждущим. Церковь также противостоит пропаганде войны и насилия, равно как и различным проявлениям ненависти, способной спровоцировать братоубийственные столкновения».
Звучало безупречно. Но, как историк, Александр знал: дьявол всегда кроется в деталях и оговорках. Отношение к войне в этом документе было неоднозначным и варьировалось от категорического осуждения до открытой поддержки. В тексте выделялись шесть типов войны: гражданская война, агрессивная внешняя война, межэтнический конфликт, справедливая война, война, не соответствующая принципам справедливости, и освободительная война.
Именно в этой классификации были заложены теологические мины замедленного действия, которые сдетонировали спустя двадцать лет. Социальная концепция оставляла широкие лазейки для оправдания насилия.
«Признавая войну злом, Церковь всё же не воспрещает своим чадам участвовать в боевых действиях, если речь идёт о защите ближних и восстановлении попранной справедливости. Тогда война считается хотя и нежелательным, но вынужденным средством», – гласил параграф VIII.2.
Далее документ отмечал: «в нынешней системе международных отношений подчас бывает сложно отличить агрессивную войну от оборонительной». Эта фраза подчеркивала сложность нравственной оценки конкретных конфликтов, оставляя пространство для различных трактовок.
Но самым поразительным для Александра было то, как концепция описывала условия так называемой «справедливой войны». Важным критерием справедливости предлагалось считать «нравственное состояние воюющих», включая методы ведения войны и отношение к мирному населению противника. Если следовать букве этого документа, то после разрушения гражданской инфраструктуры соседнего государства, после появления свидетельств о жестоком обращении с пленными и откровенной пропаганды ненависти на федеральных каналах, церковь могла бы дать нравственную оценку происходящему, поскольку методы ведения боевых действий явно противоречили задекларированным идеалам.
Однако этого не произошло. Вместо осуждения включился другой механизм, заложенный в той же Социальной концепции – концепт «освободительной войны». Если конфликт интерпретируется государством, как освободительный, то к нему уже не предъявляются строгие критерии справедливости. Напротив, участие в нем прямо благословляется и возводится в ранг святой обязанности.
Александр перечитывал строки, в которых формировалась идея воинского подвига как формы служения Отечеству. Документ приводил историческую цитату: отказ защищать Отечество может означать «жизнь преступником или рабом», тогда как смерть «за честь веры и за свободу Отечества» описывалась как путь к «жизни и венцу на небесах». В обоснование этой идеи авторы концепции приводили историческую агиографическую традицию о христианских воинах, где говорилось:
«Наши христолюбивые воины с оружием в руках охраняют Святую Церковь, охраняют государя, в священной особе коего почитают образ власти Царя Небесного, охраняют отечество, с разрушением коего неминуемо падёт отечественная власть и поколеблется вера евангельская. Вот драгоценные залоги, за которые до последней капли крови должны сражаться воины, и, если они на поле брани положат души свои, Церковь причисляет их к лику святых мучеников и нарицает молитвенниками пред Богом».
Протоиерей откинулся на спинку кресла и потер уставшие глаза. Вот оно. Зерно, брошенное в почву в 2000 году. Идея о том, что защита государства и его правителя тождественна защите самой веры евангельской. Эта подмена понятий превращала универсальную Церковь Христову в национальный идеологический департамент, а солдат регулярной армии – в святых мучеников, независимо от того, какие приказы они выполняли.