Лука Каримова – Кантор (страница 2)

Если бы тогда, шестнадцать лет назад, Лии́с знала, какими страданиями и кошмарами обернется невинное, даже насмешливое предложение короля, проезжавшего мимо дома ее отца – зеркальщика, она бы никогда не согласилась стать королевой. Не взялась бы за крепкую мужскую руку в дорогой кожаной перчатке, отороченной мехом, и украшающей указательный перст золотым кольцом с огромным изумрудом. Из ее горла не вырвался бы задорный смех, она бы не позволила колючей бороде и шероховатым губам короля коснуться ее нежной шеи, где чуть позже проявится багровый след от укуса.

В тот день Лиис не показала бы носа из дома, спряталась бы в погребе с картофелем или же на чердаке – уж лучше делить его, пропитанный ароматом сушеных трав, с компанией крыс, нежели отправиться во дворец, облачиться в шелка и парчу, украсить себя драгоценностями, чтобы узнать: время любви не вечно и ее плоды горьки. Они могут отравить или же зашвырнуть влюбленную душу, как подгнившее яблоко, в озерный омут.

И вот вместо тебя рядом с королем уже другая, и ее сына нарекают первым и единственным наследником, пока первенец Лиис отправляется в ссылку. В места, откуда нет возврата.

Ах, если бы… палач был милосерден, а закон, писанный даже для королей, не столь суров.

Ибо никому и никогда нельзя убивать наследников престола.

Воистину. Зачем марать руки, когда в королевстве есть форт Раттус: самое гнилое и смертоносное место. Вода и воздух тех болот источают отравленные миазмы. Вдыхающие их пары вмиг заражаются болезнью, название которой обычные люди не иначе, как шепчут или вовсе называют одними губами – черная хворь.

Как Лиис страшилась этого дня, как умоляла и кричала, ползая на коленях посреди темницы, куда ее заточили, – помиловали, лишь из королевской прихоти. Так считали придворные, но она знала: это не так. Король хитер. Он никогда и ничего не делает просто так. И пока его бывшая жена, мать первого сына, жива, старший принц, хоть и сосланный, будет покóрен отцу во всем. Даже отправится на смерть под благородным предлогом – очистить болота от наводнивших их чудовищ, которых год за годом становилось все больше. Сколько воинов, набранных из заключенных полегло. Скольких отправляли в Форт, и никто оттуда не возвращался: чудовища либо черная кровь пожирали их.

Долгие томительные месяцы Лиис жила в темнице, не видя света. Но что ей солнце, свежий воздух и горячая еда, когда к ней хоть и редко, но все же пускали сына. Минул год, и полумрак узилища почти заставил ее ослепнуть, но ей все же удалось разглядеть, как быстро возмужал Клир. Всего год, а сколько перемен.

Верные ей люди давно повешены или с отрубленными головами гниют в земле, на которую плюют их падальщики-победители. Те, кто поставил на королеву, больше не смогут ей помочь, те, кто выбрал короля, потирают руки, радуясь наградам и быстрым повышениям в должностях. Что до второй жены и миловидного ребенка со светлыми кудряшками и чистыми голубыми глазами, такого невинного принца Тилля… Ему уже примеряли крошечную корону, в то время как у старшего Клира отняли все права на престол.

Не пристало сыну дочери обыкновенного зеркальщика без роду и титула в будущем занять трон.

Однако у заговорщиков ушло много времени на то, чтобы, как они считали, открыть королю глаза на его супругу, вернее, сделать ее достоинства недостатками, а слова – обманом, лицемерием и жаждой власти.

День за днем в короле подогревали сомнения: вот-вот, и королева совершит дворцовый переворот, убьет супруга и посадит на его место сына, а сама станет регентом при нем.

Не бывать этому!

Доказательства, свидетели и показания, а главное, приближенные к королеве оказались не готовы. Они знали о планах недругов внутри дворца, но не сумели быстро распознать, как скоро те нападут. Все, чего хотели эти более не живые люди – мира и процветания, а не разбазаривания казны, постоянных балов, раздаривания дорогих подарков королевским фавориткам. Отнять корону у будущего наследника было для них равносильно предательству от собственного короля.

Под предлогом переворота королеву мгновенно отлучили от сына и бросили в чем есть в темницу, этот наряд она носит до сих пор.

Бедняжку морили голодом, не давали умыться и переодеться, хотя она и мешку из-под репы обрадовалась бы. Тьма оказалась для нее утешением, ведь, не видя себя, не зная, как выглядит, она чувствовала себя чуточку легче. Холод же притуплял смрад от собственного тела и нечистот, булькающих в сточной канаве. Писк и шорох крыс. Она не одинока, и под возню зверьков быстрее засыпаешь, даже когда пустота от голода сдавливает внутренности, стягивает их в узел. В дождливые дни по стенам начинали стекать ручейки: возможность хоть как-то умыться, а единственная глиняная миска служила источником питьевой воды на все последующие дни. Целый кусочек хлеба, почти не заплесневевший, что ей бросали стражники, – истинный пир для нее и крыс, повадившихся притаскивать ей из своих нор и щелей то запыленные мясные обрезки, то крупу, то орешки или скукоженные сливы, яблочные огрызки.

И сейчас, видясь с сыном, быть может, в последний раз, она получила от него не только свечной огарок, почти ослепивший ее, но и размером с ладонь кусочек зеркала, который легко помещался в карман ее платья.

– Он поможет нам увидеться и узреть то, о чем вы грезите больше всего. – Его губы расплылись в улыбке, а почти черные глаза блеснули красным.

Принц знал, что их подслушивают. И стоит ему уйти, у матери могут отобрать его крошечный подарок, разбить. Однако он сумел подкупить стражника. И только благодаря ему женщина до сих пор не умерла.

***

Тридцать пять лет назад

Дом зеркальщика не был ни самым бедным, ни богатым. Он скорее напоминал старика, чьи некогда светлые камни стен потемнели от времени, привлекательные окна-глаза из разноцветной стеклянной мозаики прикрыли разросшиеся плющ и зеленоватый мох, мраморные ступени желтели трещинами-морщинками, а по углам и вовсе не хватало кусков. От сырости некогда дорогие двери из вишневого дерева рассохлись и скрипели вместе со ставнями. Железные ворота утратили былую черноту, сменившуюся ржавчиной. Стоило их распахнуть и раздавался неприятный лязг.

Небольшой сад пребывал в легком запустении, почти незаметные дорожки вокруг дома укрывала высокая трава, и где-то под ней покоились холмики могил – отец семейства и его первая жена. Он пережил ее на несколько лет, успев жениться повторно и поселить в доме другую женщину с дочерью, ровесницей его девочки, маленькой Лиис.

И как случается в некоторых семьях, мачеха не слишком жаловала падчерицу, а та, воспитанная, кроткая, не смела ей перечить, как и новоявленной сестре.

Шли годы… отца не стало, умер он, погиб или же его убили – по деревне ходили разные слухи, – однако мачеха прекрасно справлялась с ролью безутешной вдовы ровно столько времени, сколько приличествует благородной даме, и ровно до тех пор, пока не настал день выдавать дочь замуж.

Украшения матери-покойницы Лиис, дорогая мебель, ковры, столовое серебро – все, что было в доме, быстро и выгодно распродавалось с легкой и, судя по всему, делающей это не в первый раз, руки мачехи. Полученные деньги она с удовольствием тратила на родную дочь – Альберти́ну, кое-что на себя, да съестные припасы, принадлежности для шитья и воск для свечей.

Элóдия – так звали мачеху, знала толк в экономии. В ее доме не водилось прислуги, все обязанности выполняла послушная и молчаливая Лиис, о коне с каретой заботился кучер, он же приходящий конюх. Свечи варила падчерица, за дровами и хворостом в лес отправлялась также она, уборка по дому, готовка, шитье – все, что полагается уметь леди и даже больше, делалось ее сначала детскими, затем подростковыми руками, давно огрубевшими, в мозолях, вечных ссадинах и порезах, опухших и раскрасневшихся от тяжелой работы, со следами ожогов.

«Никто не захочет взять в жены лентяйку и неумеху, учись думать о других, девочка, заботиться не только о себе, но и о своей семье. Ведь на этом свете у тебя кроме меня и сестры нет никого», —любила назидательно повторять Элодия, сидя то за бессмысленной вышивкой, то за просмотром немногочисленной корреспонденции от тех или иных соседей, приглашающих их с Альбертиной на званые обеды, ужины или домашние балы. Сначала приглашали и Лиис, однако мачеха нашептала, что у падчерицы слабое здоровье и малейшее волнение от скопления людей вызывает у нее болезненные мигрени. Да и не до хождения по гостям было девочке, попробуй успей переделать множество дел по дому, когда столько она не умела и так уставала, что стоило дойти до постели в своей полупустой нетопленной спаленке, как ее мгновенно укрывала завеса тьмы, опуская на своих легких руках в озеро сновидений.

У нее не было друзей, не с кем было перемолвиться и словечком, пока однажды она не обнаружила в своей комнате в каминной кладке расщелину, из которой по ночам доносился цокот, писк, и в полумраке поблескивали красные глазки, а по полу шуршал длинный и тяжелый крысиный хвост.

Бережно собранные в кухне хлебные крошки, тонкие, почти полупрозрачные ломтики сыра, морковка – все это служило для прикорма нового питомца. У Лиис появился друг. Не такой, о котором она мечтала, но всяко лучше, чем пустота многочисленных комнат, несговорчивость сестры, которая одаривала ее брезгливым или высокомерным взглядом да любила колоть иголкой. Так случалось всякий раз, когда Лиис помогала ушивать на сестре платье под надзором мачехи, выслушивая ее указания и не издавая ни писка от болезненных уколов иглы то в шею, то за ухом, куда могла дотянуться Альбертина, стоя на подставке, как куколка с невинным личиком и хищным блеском в зеленых глазах.