Луиза Саума – Всё, чего ты хотела (страница 35)
– Но я плохо выгляжу.
– Ты никогда не выглядишь плохо.
– Хм. Ну ладно.
– Просто сиди, делай вид, что читаешь.
Айрис встала и сфотографировала Эбби, применив теплый фильтр. Глаза Эбби были опущены, но на губах играла едва заметная улыбка. Собранные в хвост темные локоны распускались прямо из головы, как листья ананаса. Рядом с ней, за окном, виднелся тот самый пейзаж: вечное солнце, как в восемь утра, розовый песок и темно-синее озеро – там, вдали.
А вот и Эбби с новой книгой, #северозапад #зэдисмит. А вы читали? Как вам?
Люди, наверное, писали отзывы, сообщали, что роман понравился или нет, советовали другие книги, которые, по их мнению, пришлись бы по вкусу никтианцам, отмечали, что у Эбби красивые волосы и что она у них одна из любимых участниц. Айрис не видела отзывов, но в постах все равно задавала вопросы. Этому она научилась на старой работе. Людям нравится, когда спрашивают их мнение, даже если никто не слушает ответов. Однажды Айрис упомянула о своем наблюдении в презентации по социальным сетям во «Фридом энд Ко». Коллеги засмеялись, как будто сознавали свое превосходство над теми людьми.
24
И по этому она тоже скучала
Трава. Лебеди. Лебедята весной. Последний раз Айрис слышала слово «лебедята» от Моны, когда они плавали в пруду.
Вьющиеся темно-рыжие волосы сестры. Мона в плохом настроении, за обедом молчит. Мона, продевшая большие пальцы сквозь специальные дырки в рукавах толстовки. Мона с ее очками в металлической оправе и милым носиком. Мона, родившаяся, когда Айрис было пятнадцать лет, – слишком поздно, чтобы стать ей подругой, и слишком рано, чтобы старшая отдала должное младенцу: Айрис в то время нервно подсчитывала, сколько лет ей осталось до университета, когда она наконец сможет уехать из дома. Мона, которую она едва знала – не так, как обычно знают друг друга дети одних родителей, – но которую бессознательно любила больше всех на Земле. Мона, плавающая в пруду в одном нижнем белье и смеющаяся, потому что вода холодная.
Иногда Айрис пыталась вообразить, каким теперь стало лицо Моны. Она редко смотрела на привезенную с собой на Никту фотографию Моны с Элеанор – она и так помнила ее в деталях. Сад в Тафнелл-парке. На траве желтеют лучи солнца. По-детски белые зубы Моны. Их мать, красивая и ухоженная.
Сейчас Мона, конечно, лишилась детской пухлости. Возможно, покрасила волосы, выпрямила их и сделала короткую стрижку, так что Айрис на улице ее даже не узнала бы.
Что еще, что еще? Вспомни же что-нибудь еще.
Малиновки, сороки, воробьи, гуси, утки.
Летающие над пустошью попугайчики с их резким визгом. Когда Айрис была маленькой, ей почти никогда не приходилось их видеть – это был просто обывательский миф о живших в центре Лондона лимонно-зеленых птичках. К тому времени, когда она покинула Землю, они были повсюду, летали по всему городу. Существовало несколько гипотез их происхождения: то ли они были потомками случайно вылетевших из клеток домашних попугайчиков, то ли их выпустил на Карнаби-стрит Джими Хендрикс, то ли они остались после съемок фильма, то ли прилетели из Африки и Азии в поисках более умеренного климата.
Говорили, что на Никте водились мелкие животные, но их никто никогда не видел. Они обитали где-то там, вдали от Центра.
Она скучала даже по голубям.
Лисы.
Собаки в парках, бегущие впереди своих хозяев. Ей больше никогда не увидеть собаку, даже на фото.
Хампстед-Хит, Риджентс-парк, Спрингфилд-парк, Гайд-парк; Уолтемстоуские болота и Тоттенхэм.
Губная помада. Крем-основа. Румяна. Новая одежда.
Не скучала она, однако, по удалению волос с тела – занятию утомительному. Бритвы у них закончились на втором году, но она перестала ими пользоваться задолго до этого. Все никтианцы ходили волосатые: и женщины, и мужчины. Ноги у Айрис покрылись темным пушком, а волосы в зоне бикини пышно разрослись. От этого ей было тепло и уютно. Наверное, именно так ходила Ева.
25
Ночь тиха
В течение следующих недель настроение Айрис перетекло из незначительной тревожности в значительную тошноту, напоминавшую непрекращающееся похмелье. Она висела над унитазом из-за позывов к рвоте, но рвоты не было. По вечерам она засыпала, как только гас свет, впадая в глубокое сладкое забытье. О своей тошноте она никому не рассказывала. Не поделилась даже с Эбби, которая все больше отдалялась и сделалась совсем странной, словно пыталась удалить себя из собственной жизни. За едой она почти не разговаривала. По утрам, практически каждый раз, когда Айрис спускалась к ней на нижнюю койку, Эбби вставала и уходила. Иногда произносила что-то вроде:
– Мне надо в туалет.
– Пойду в душ.
– У меня встреча.
Но довольно часто она покидала комнату еще до того, как Айрис просыпалась. Из-за этого Айрис чувствовала, что навязывается ей, будто надоевший ребенок.
Однажды вечером, когда они уже улеглись по койкам, Айрис спросила:
– У тебя все в порядке?
В комнате было полное затемнение, скоро погасят свет.
– Все ли у меня в порядке? – медленно повторила Эбби, как бы задавая вопрос самой себе.
– Ты какая-то… – Свет потушили. В комнате сделалось так темно, что Айрис не видела даже собственных рук, но по-прежнему слышала гул Центра – звуки происходящих в нем таинственных процессов. – Ты какая-то сама не своя, – договорила Айрис.
Эбби не ответила. Казалось, гул стал громче. Айрис пожалела, что у нее нет берушей. Глаза привыкли к темноте. Она приподнялась на кровати, опираясь на локти. Повернув голову, увидела, что окно обрамляет едва заметная полоска света. Вечный свет, вечный гул. Кожу покалывало от неловкости. Она терпеть не могла тягостных разговоров. Этим она походила на мать.
– Извини, – продолжила она, – довольно глупо вести такой разговор в темноте. – Ответа не последовало. – Эбби?
Резкий всхлип. На Земле Айрис спустилась бы по лесенке, включила свет и они бы обо всем поговорили, но здесь она свет включить не могла, это было не в ее власти.
– Просто я у… – Слово застряло у Эбби в горле. – Я устала от всего этого. Спокойной ночи, – чужим голосом закончила она.
Айрис проснулась среди ночи. В комнате было совершенно темно. Несколько минут она лежала, прислушиваясь к медленному тяжелому дыханию Эбби и к гулу. Она начала снова засыпать, темнота в комнате сгущалась, чернела, а гул сменило безмолвие.
Тишину прорезал женский голос, ясный и нежный.
Айрис открыла глаза.
– Эбби? – шепнула она.
Пение – пела не Эбби – не прерывалось:
Айрис чувствовала на щеке чье-то дыхание, даже повеяло ароматом легкого травяного шампуня, но самой поющей было не видно.
Айрис не забыла то Рождество на Земле, многие годы назад, сразу после смерти отца.
В дверях появилась мама в белой полотняной сорочке. Ее длинная белокурая коса блестела под коридорным освещением, как пшеница на солнце. Она вошла, опустилась на колени возле Айрис и пела, пока та не заснула. Ее дыхание пахло кисло-сладким, как горячее молоко. Айрис не помнила, чтобы раньше мать делала что-то похожее.
Веки потяжелели. Пение продолжалось.
«Мне это просто снится», – подумала она.
Айрис проснулась до будильника с птичьим хором. Автоматическое затемнение было наполовину отключено, изображая жалкое подобие рассвета. Бросив взгляд на нижнюю полку и обнаружив, что там пусто – Эбби уже ушла, – Айрис некоторое время просто лежала, читая планшет. Спустя пару минут она отвлеклась от чтения и принялась делать селфи. На фотках у нее получилось серое лицо с морщинками вокруг глаз, которые станут еще глубже. Она еще довольно молода, но кожа больше не светится подлинной молодостью. Тридцать пять? Нет, уже тридцать шесть. Забыть легко. Тошнота то появлялась, то исчезала, но вдруг подступила вплотную. В горле появился кислый привкус, она подавилась и зажала рот руками. Сглотнув и прикрыв глаза, Айрис стала пить из бутылки воду маленькими глотками, но было слишком поздно – спазм уже не остановить. Она свесила голову с койки, и рвота каскадом упала на пол.
Айрис встала и убрала рвоту полотенцем, которое по пути на завтрак занесла в прачечную. За их столиком сидела Эбби. Элиас – за другим, в противоположном конце кафетерия.
– Привет, – кивнула Эбби.
– Доброе утро.
Айрис села и начала есть. Хлеб и паста на вкус напоминали плесень, дерьмо, блевотину и другие гадости. Она отодвинула от себя еду. Посмотрела, как в одиночестве завтракает Элиас. Он сосредоточился на несчастном ломтике хлеба, словно перед ним был запеченный омар.
– Ты в порядке? – поинтересовалась Эбби.
– Ну да. А ты?
Эбби не сводила с Айрис глаз.
– У меня все прекрасно до чертиков.
26
Разные разности
По своей работе Айрис нисколько не скучала. Вот уж нет.
Хороший черный шоколад. Плохой молочный шоколад. Средненький шоколад.