Луиза Пенни – Королевство слепых (страница 15)
– Я пойду с вами, сэр, – сказал Бенедикт.
– Вы сомневаетесь, что я смогу привести ее сам? – шутливо спросил Арман.
– Ее сможете, – сказал Бенедикт. – Но утку?
Арман несколько мгновений смотрел на него, потом рассмеялся. В отличие от Люсьена, Бенедикт легко входил в любой разговор. Запросто отделял шутку от серьезных слов.
Бенедикт надел ботинки, куртку, шапочку и рукавицы, и Гамаш открыл дверь, но только для того, чтобы удивленно отступить.
На пороге стояла Рут, покрытая снегом. Ее тяжелое зимнее пальто топорщилось и шевелилось.
– Я слышала, у вас тут виски, – сказала поэтесса, проходя мимо них так, словно они были гости, а она – хозяйка дома.
Рут пошла в дом, на ходу роняя на пол шапочку, рукавицы, пальто и куртку.
– Это кто? – спросила Рут, показав Розой на Люсьена и Бенедикта.
Рейн-Мари представила их.
– Они не пьют виски, – сказала она, правильно предположив, что Рут ничего другого и не хочет про них знать.
В дальнем конце гостиной на обеденном столе, на котором стояли несколько керосиновых ламп и свечки, лежали на выбор хлеб, сыр, холодная курица, ростбиф и выпечка.
– Вам о чем-нибудь говорит имя Берта Баумгартнер? – спросил Арман у Рут.
Он сел на диван рядом с ней и протянул приготовленную для нее тарелку.
– Ничего, – сказала Рут.
Мирна отошла от стола на некоторое расстояние и прошептала Арману на ухо:
– Никакие другие имена, кроме «Джонни Уокера» или «Гленфиддиха»[14], ее не интересуют. Смотрите и учитесь.
Мирна вернулась к столу, положила себе на тарелку куриную ножку, немного камамбера, кусочек багета и сказала:
– Берта Баумгартнер? Оливье недавно получил целый ящик. Двадцатипятилетний. Медленного старения в дубовой бочке. Очень мягкий.
– Так что, «Берта Баумгартнер» – это выпивка? – спросила Рут, встревая в разговор.
– Нет, не выпивка, старая пьяница, – сказала Мирна. – Но нам нужно твое внимание, хотя оно и неустойчивое.
– Ты жестокая женщина, – обиделась Рут.
– Мы – исполнители ее завещания, – произнес Арман. – Но мы с ней не были знакомы. Она жила поблизости.
– Старая ферма на пути в Мансонвиль, – сказала Мирна.
– Берта Баумгартнер? Мне это имя ни о чем не говорит, – бросила Рут. – Ты – нотариус?
– Я? – прошамкал Бенедикт с набитым ртом.
– Нет, не ты. – Рут оглядела его. И его волосы. – Я вижу, у Габри появился конкурент в борьбе за кресло деревенского дурня. Я говорю про него.
– Про меня? – спросил Люсьен.
– Да, про тебя. Я знала некоего Лоренса Мерсье. Он приезжал, чтобы обсудить со мной мое завещание. Твой отец?
– Да.
– Вижу сходство, – сказала она. На комплимент ее слова не походили.
– Так вы составили завещание? – спросила Рейн-Мари, возвращаясь с тарелкой на свое место у огня.
– Нет, – сказала Рут. – Решила ничего не делать. Нечего оставлять. Но у меня есть письменные инструкции на мои похороны. Цветы. Музыка. Парад. Речи всевозможных важных персон. Дизайн почтовой марки. Все как обычно.
– Дата? – спросила Мирна.
– Ну, я, может, еще и не умру, – ответила Рут.
– Если мы не найдем осиновый кол или серебряную пулю.
– Это только слухи. – Рут обратилась к Арману. – Так эта Берта сделала тебя исполнителем ее завещания, а ты ее даже не знал? Похоже, она чокнутая. Жаль, что я ее не знала.
– Впрочем, она не первая оставляет странное завещание, – сказала Рейн-Мари. – Разве завещание Шекспира не лишено странностей?
– Oui, – сказал Люсьен, почувствовав себя наконец на знакомой почве. – Оно было вполне стандартным до конца, в котором он написал: «Оставляю моей жене мою вторую лучшую кровать».
Это вызвало смех, потом наступила тишина: они, как ученые, несколько веков пытавшиеся понять, что это означает, пытались осмыслить услышанное.
– А как насчет Говарда Хьюза?[15] – спросила Мирна. – Ведь он умер, не оставив завещания.
– Да что говорить, он и в самом деле был чокнутый, – усмехнулась Рут.
– Моя любимая цитата из Хьюза: «Я не слабоумный миллионер, впавший в паранойю. Я миллиардер, черт побери», – сказала Рейн-Мари.
– Это мне знакомо, – кивнула Рут.
– Его завещание в конце концов было урегулировано, – добавил Люсьен.
– Да, – сказала Рут. – Спустя почти тридцать лет.
– Черт побери, – произнес Бенедикт, обращаясь к Арману, – надеюсь, нам потребуется меньше времени.
– Ну, я надеюсь, что мне потребуется меньше времени, – ответил Арман, произведя в уме подсчеты.
В комнате похолодало, и они стали жаться поближе к огню, слушая Люсьена Мерсье. Тот рассказывал о человеке, завещавшем по пенсу каждому ребенку, который придет на его похороны, и о мужьях, которые наказывали жен и детей из могилы.
– «От матери с отцом затрах, / Как и от их любви избытка», – процитировала Рут.
– Я знаю это стихотворение, – сказал Бенедикт, и все глаза обратились к нему. – Но оно о другом[16].
– Неужели? – сказала Рут. – Ты разбираешься в поэзии?
– Не то чтобы разбираюсь. Но эти стихи я знаю, – сказал Бенедикт.
Он или не почувствовал сарказма, или, по крайней мере, оказался непроницаемым для него. «Полезная черта», – подумал Арман.
– И как же, по-твоему, дальше? – спросила Рейн-Мари.
– «Родительских забот предмет, – без запинки, легко проговорил молодой человек, – ты рос и зрел под их крылом».
У всех сидевших вокруг печки глаза полезли на лоб.
– «Всю дрянь, что держат в голове, – сказала Рут, как дуэлянт надвигаясь на Бенедикта, – тебе в мозги вливают – пытка».
– «От них не знал ты слова „нет“, – ответил он. – От них узнал ты слово „дом“».
Рут сердито уставилась на него. Остальные смотрели, не скрывая удивления.
– Продолжайте, – сказала Рейн-Мари.
И Рут продолжила: