Луиза Пенни – Безумие толпы (страница 86)

– Bon. – Он поднялся, Лакост и Бовуар последовали его примеру.

– В оперативный штаб? – спросил Жан Ги.

– Вы идите, – сказал Арман. – А я тут загляну кое-куда.

В дверях Бовуар неожиданно остановился и поспешил обратно к столику.

– Брауни? – улыбнулась Изабель, когда Жан Ги догнал ее у выхода из бистро. Нос никогда ее не обманывал.

Все вместе они дошли до церкви Святого Томаса.

Изабель и Жан Ги отправились дальше, а Гамаш поднялся на ступеньки крыльца и оглянулся. С этого места он видел всю деревню.

Когда он в первый раз попал в Три Сосны, у него создалось впечатление, что четыре дороги, расходящиеся от деревенского луга, представляют в совокупности нечто вроде солнечных часов. Ему показалось, что в этом есть некая ирония. Громадные часы в том месте, которое находится практически вне времени. Но вскоре он понял: это не часы, а компас. Дороги соответствовали сторонам света и вели на север, юг, запад и восток.

В центре стояли три сосны.

И сравнение с компасом тоже вызывало у Гамаша насмешливую улыбку. Компас для деревни, которой нет на карте. Деревни, которую могут найти только сбившиеся с пути. Впрочем, в этом-то никакой иронии не было.

Он стоял на крыльце и пытался понять, что могло привести к убийству Дебби Шнайдер. Неужели все началось с любви и именно она стала движущей силой преступления?

«Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, – думал Гамаш, – так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто»[120].

Неужели он искал кого-то, кто есть ничто? Одна оболочка? Или же он искал того, чья любовь была настолько велика, что толкнула его на убийство? Неужели любовь способна на такое?

– Закрой эту гребаную дверь! – раздался крик изнутри часовни, а следом за ним бормотание: «Фак, фак, фак».

Гамаш был абсолютно уверен, что это не глас Божий. По крайней мере, он на это надеялся. Хотя и подозревал, что Богу порой хочется накричать на людей.

Он сделал, что ему было велено.

Рут сидела на своем обычном месте, купалась в красных, синих и зеленых лучах, исходящих от трех витражных мальчиков. Братьев. Вечно идущих в бой, из которого им не суждено вернуться.

Арман по привычке перекрестился, хотя это была и не католическая церковь. Да и он больше не считал себя католиком. Как не считал себя и протестантом. Или иудеем. Или мусульманином.

Он, по словам Ибрахима ибн Адхама[121], был «человеком, который любит своего собрата по роду человеческому». Хотя следовало признать, что любовь к утке требовала от него некоторых усилий.

– Сядь на последнюю скамью! – приказала Рут, по меньшей мере в десятый раз за этот день. – На ту, что слева от двери.

И опять старший инспектор Гамаш подчинился. У него ушло несколько минут, чтобы понять, почему он оказался здесь. На спинке задней скамьи была вырезана небольшая фигурка, прикрытая «Книгой общих молитв».

Он встал и подсел к Рут.

– Так что вы знаете об обезьянках?

Рут сидела в профиль к нему, устремив взгляд перед собой. И поглаживая Розу.

– Я знаю, их рисовала не сумасшедшая женщина. Энид приходила сюда почти каждый день. И я тоже. К моменту моего появления она уже сидела здесь, а когда я уходила, она еще оставалась. Мы никогда с ней не разговаривали, почти не замечали друг друга. Не потому, что испытывали взаимную неприязнь, просто мы обе искали здесь покоя. Однажды я услышала скрежет. Как тебе известно, не в моем характере читать наставления, но я подумала, что следует указать ей: это чертов дом Господень и она должна на фиг прекратить его осквернять.

– Аминь, – произнес Арман и увидел улыбку на ее лице.

– Можешь верить, можешь нет, но она оскорбилась и ушла, – сказала Рут, повернувшись к нему. – И тогда я посмотрела на то, что она там смастерила.

– Обезьянку.

– Нет, витражное окно. Конечно обезьянку, Клузо[122].

– И?..

– Ей понадобилось семь лет, чтобы решиться на откровенность. Мы все время сидели молча. Каждый день. Она на своей скамье, я на своей. Больше она не вырезала обезьянок, но, казалось, получала утешение от той единственной. А потом пришел день, когда она рассказала мне всё.

– И что же она рассказала?

– Что была пациенткой Юэна Камерона. – Рут внимательно посмотрела на Гамаша. – Я тебе уже об этом говорила.

– Но вы не говорили мне про обезьянок.

– Действительно. Рейн-Мари нашла кое-что в этих коробках, так? Во всяком случае, могла найти.

Гамаш кивнул, но о письме Винсента Жильбера упоминать не стал.

– Рут, – тихим голосом сказал он, – что вы знаете о Юэне Камероне?

Она сделала глубокий вдох, не сводя глаз со старшего инспектора. Сколько времени прошло, прежде чем она заговорила, – десять секунд, десять минут, вся жизнь?

– Меня отвела к нему мать. Чтобы он меня вылечил. Она считала, что я какая-то неправильная. – Рут попыталась улыбнуться, но у нее не получилось. – Она хотела оставить меня там, но у него не было свободных мест. Когда одно освободилось, я уже изменилась.

– Изменились?

– Я узнала, чего он хочет от меня. Я научилась притворяться. Чтобы меня не отправляли к нему. Я узнала, что нужно моей матери, чтобы полюбить меня. Но… – Рут подняла руки, потом опустила их. Одну уронила на колени, другую осторожно, жестом защиты положила на Розу. – Это было так давно.

– «И все же мать со мною до сих пор», – произнес он и увидел ее улыбку. Едва заметную.

– Вероятно, так и есть.

Арман посмотрел на демоническую утку и понял: если или когда придет время и жизнь Розы станет мукой, Рут сделает то, что нужно. Настолько велика была ее любовь.

– Энид повезло куда как меньше, – продолжила Рут. – Она была молодой матерью, и у нее возникли проблемы со сном. Потом начались панические атаки. И она обратилась за помощью к Камерону. И вот Энид вернулась домой… – Рут огляделась. – Она находила покой здесь. По крайней мере ненадолго, зато каждый день.

– А обезьянки? Она это как-нибудь объяснила?

– Сказала, что, находясь в Аллане, она их слышала. Она знала, что не одна. И это ее утешало.

– И она никому об этом не говорила? – спросил он.

– Насколько я знаю, нет. Только мне. Когда она умерла и дом продали, я разволновалась, что ее дети найдут что-нибудь этакое среди ее вещей. И это их огорчит.

– И поэтому вы посоветовали Рейн-Мари рассортировать вещи. Вы подумали: если там хранится что-то странное, она увидит это первой.

– Да. Представь, каково это: узнать, например, что твою мать мучили. Если бы Энид хотела, чтобы они знали, то сама бы им обо всем рассказала. Объяснила. Ответила на их вопросы. Но теперь…

Теперь, подумал Арман, ответов не будет. Как можно объяснить действия Юэна Камерона? Гарольда Шипмана? Как можно объяснить, что случилось с Ханией Дауд? С чего начать объяснение про браун-браун?

Как объяснить не только то, что это могло случиться, но и то, что столько людей знали и молчали?

«Ральф, что ты делаешь там?»

– Почему вы хотели поговорить с Рейн-Мари?

– Я хотела сказать, что правда никого не освобождает. Для некоторых она становится бременем. Дохлым альбатросом. Я хотела спросить у Рейн-Мари, так ли уж необходимо Гортонам знать это.

Арман встал, вытащил из кармана куртки сверток из льняной салфетки.

– От Жана Ги.

Потом наклонился и поцеловал Рут в щеку.

Рейн-Мари посмотрела на коробку, которая была наполнена вещами, собранными за целую жизнь. Включая послание на бланке Мемориального института Аллана. Клочок бумаги, объяснявший все.

Она открыла рот, но не успела ничего сказать. Хания ее опередила:

– Могу я задать вам вопрос?

Когда Сьюзан и Джеймс кивнули, Хания спросила:

– Она была хорошей матерью?

Этот вопрос застал их врасплох. Но Сьюзан ответила довольно быстро: