Луиза Пенни – Безумие толпы (страница 80)

Хания рассмеялась:

– А я-то думала, вы меня утешите. Скажете, что я ошибаюсь. Что я прекрасна и принадлежу роду человеческому. А вы вместо этого называете меня монстром.

– Это существо не было монстром, – тихо сказала Рейн-Мари. – Монстром был доктор. – Она улыбнулась Хании. – Я вам сказала, что дело будет не из приятных, но вы согласились, чтобы составить мне компанию. Если это не доказывает, что вы во всех смыслах целы и невредимы, то я тогда не знаю, что такое цельность натуры. Вы прекрасны. И вы смелы.

«И… и… – ждала Хания, – вы мой друг».

Но, не дождавшись этих слов от Рейн-Мари, Хания отвернулась и посмотрела в окно.

– Вы говорите, что под снегом укрыто много чудесного, что он сберегает жизнь. Но подозреваю, что там таится и немало ужасного. Ведь есть вещи, которым лучше сгинуть без следа или по крайней мере оставаться невидимыми. – Она повернулась к Рейн-Мари. – Восприятие… Кто может сказать, кто такие монстры? И где они похоронены.

Рейн-Мари вышла из машины с мыслью о том, что, может быть, она совершит ошибку, рассказав семейству Гортон давно похороненную правду. Об их матери. Об обезьянках. И о современном монстре.

Наверное, Хания права. Некоторые вещи не следует вытаскивать на свет божий. Иногда правде лучше оставаться невысказанной.

Глава тридцать восьмая

– Мне кажется, я знаю, что произошло, – сказал Жан Ги, усаживаясь за стол для совещаний.

Они снова находились в подвале обержа. Снег вчера занес окна, и теперь свет солнца сюда не попадал.

Жан Ги говорил, а грубые каменные стены старого дома Хадли, казалось, сдвигались вокруг. Призраки, заключенные в этих стенах, жаждали услышать историю о том, как отец может убить беззащитную дочь.

– Oui? – сказал Арман, тоже подавшись поближе к Жану Ги.

– Я думаю, Пол Робинсон не убивал свою дочь.

При этих словах Арман нахмурился. Он беспокоился за Жана Ги, но был готов слушать.

– Продолжай.

– Полагаю, он спасал Эбби. – Жан Ги перевел взгляд с Армана на Изабель и увидел на их лицах скептическое выражение, смешанное с недоумением. Он поспешил продолжить. – Во всяком случае, с его точки зрения. Мне вот сейчас пришло это в голову, когда я был с Идолой. Он бы никогда не мог повредить Марии…

– Ты хочешь сказать, что ты никогда бы не смог повредить Идоле? – перебил Арман.

Жан Ги посмотрел на него с какой-то безысходностью:

– Нет, то есть да, отчасти. Да, признаю, мне трудно отделить свои чувства к Идоле от того, что, вероятно, пришлось пережить Полу Робинсону. И я не говорю, что он не делал этого.

– О чем же ты тогда говоришь? – спросил сбитый с толку Гамаш.

Бовуар перегруппировался:

– Я говорю, что согласен с вами. Пол Робинсон был измучен. Опустошен. Я думаю, он видел, что Марии с каждым днем становится все хуже, и в своем смятенном состоянии сделал нечто, казавшееся в тот момент разумным. Если он и сожалел о содеянном, то было уже поздно. Его охватило полное безумие, и он не считал свои действия убийством; ему казалось, он освобождает ее. И ее сестру. Разделяет их наконец. Больше никаких «Эбби Мария». Я хочу сказать, что он представлял случившееся как освобождение обеих дочерей. Одной – покой, другой – полноценную жизнь.

Во время своей тирады Бовуар пытался понять, что у коллег на уме, и его взгляд метался от одного к другому.

Арман и Изабель молчали, они тоже были родителями, и теперь перед их мысленным взором предстала та минута, когда Пол Робинсон заглянул в бездну.

Нельзя сказать, что эти переживания были им совсем незнакомы. Через подобные муки проходят не только родители маленьких страдальцев, но и взрослые дети умирающих родителей. Супруги. Друзья. Когда наваливается беспросветная боль. Ужасные страдания. Когда конец близок, но не наступает.

Вилки были выдернуты из розеток, искусственные легкие отключены. Пальцы держали холодеющие пальцы, шепотом произносились молитвы, обещания, слова прощания.

Но что происходило, когда страдания длились? Или когда не было никаких вилок и розеток? А только близкий человек, которого мучает боль, который молит о помощи?

Что происходило, когда природа не спешила идти своим путем? Когда необходимое разрешение на самоубийство с врачебной помощью не было получено вовремя?

Не требуется ли в этом случае содействие?

Неужели милосердие похоже на тихие шаги посреди ночи? Неужели оно похоже на шприц? На подушку?

И всегда ли это называется милосердием?

Если смотреть под определенным углом, в определенном свете, то не превращается ли добрый ангел в грешного? В того, кто избавляет не близкого человека от страданий, а себя от неудобств? Не вступили ли они в спор, порожденный Эбигейл Робинсон и ее кампанией в пользу принудительной эвтаназии?

Слово «бремя» никогда не произносилось, но оно висело в затхлом воздухе. И только глупец стал бы утверждать, что не понимает его. Не слышит.

Только глупец глух к шепоткам в коридорах власти, шепоткам, осмелевшим теперь в свете успехов кампании профессора Робинсон и утверждавшим, что большинство умерших в пандемию имели первичное заболевание и так или иначе были обречены на скорую смерть.

Может быть, шептали по углам, пандемия была не такой уж и плохой штукой. Может быть, она стала благодатью. Может быть, пандемия непреднамеренно оказала им всем услугу. Одних избавила от страданий, другим дала возможность жить дальше.

Все спешили сказать, что случившееся разбило им сердце. Но на самом деле в глубине души они считали трагедию пандемии отбраковкой. Отсевом слабых.

Арман Гамаш был не из глупцов. Он слышал эти шепотки. И был свидетелем так называемого милосердия. Обонял его. Видел отпечаток ладони на запотевшем окне. Подтек. Дугу, карикатуру на радугу, которую рисуют дети во всем мире.

И Арман Гамаш знал, что первичным заболеванием, немощью, о которой говорили все, страдали не умершие, а те, кто допустил их смерть.

А ныне все это грозило перерасти из трагического просчета в расчет.

Где милосердие, спрашивал он себя, и как оно теперь выглядит? Где мужество и как оно теперь должно проявляться?

– Ты хочешь сказать, что Пол Робинсон убил дочь из милосердия? – спросила Лакост.

Бовуар кивнул, потом отрицательно покачал головой:

– Нет. Ну отчасти. Да. Я думаю, он использовал такое оправдание. Но на самом деле виной всему стала усталость. Он просто не мог больше этого выносить.

Бовуар смотрел на свои руки, а Гамаш хранил молчание. Лакост пыталась воссоздать случившееся.

– Значит, он душит Марию, – сказала она. – А спустя несколько лет кончает жизнь самоубийством. Что-то вроде наказания. Приводит в исполнение смертный приговор самому себе за совершенное преступление?

– Oui, – кивнул Бовуар. – Ему еще нужно было вырастить Эбигейл, поэтому он дождался, пока она не устроится в Оксфорде. Вдали от дома. В безопасности, под крылышком Колетт Роберж.

При звуках этого имени Гамаш поднял голову, но продолжал хранить молчание. Думал.

Наконец он вскинул руки:

– Мы понятия не имеем, как все было на самом деле. Убил ли профессор Робинсон Марию? Может быть. Мы этого никогда не узнаем наверняка. Давайте сосредоточимся на убийстве, о котором нам известно.

Но утро постепенно переходило в день, а Гамаш все не мог отделаться от мыслей о смерти Марии. Об этом стечении обстоятельств. Перед ним маячила догадка, пока только на уровне предчувствия, что та смерть имеет отношение к недавнему преступлению. Что благодаря Бовуару они вышли в некое единое пространство. Что каждый шаг имел значение. И привел их сюда. В подвал. Чтобы расследовать жестокое убийство Дебби Шнайдер.

Но еще он чувствовал, что они где-то сбились с пути. Отклонились в сторону. И потому не сумели выйти прямо на убийцу. Не смогли установить, что́ случилось две ночи назад, когда они любовались озарявшим небо фейерверком, а всего в нескольких метрах от них женщину забили до смерти.

Извинившись, Изабель направилась к своему столу: из Нанаймо поступил видеозвонок, о котором она договорилась заранее. Она надела наушники и ответила.

– Инспектор Лакост? – На экране появился мужчина средних лет в гражданской одежде. – Говорит сержант Филлмор. Барри.

– Salut[113], Барри. Это Изабель. Спасибо за звонок.

– Нет проблем. Начнем?

Детективы из Нанаймо уже один раз обыскали дом Дебби Шнайдер, но Изабель хотела увидеть его своими глазами.

Ей всегда было любопытно осмотреть жилище жертвы или подозреваемого, и нередко такие посещения приводили к открытиям. Изабель вообще интересовалась, кто как живет, и вечерами, бывало, прогуливалась по своему району с детьми в надежде заглянуть мельком в чью-нибудь освещенную гостиную.

Теперь она включила запись и отправилась на экскурсию по скромному дому в Нанаймо с сержантом Филлмором в качестве гида. Две спальни. Кухня-столовая. В гостиной – телевизор, хорошая, хотя и устаревшая мебель. Вероятно, досталась в наследство. Фотографии в рамочках на приставных столиках и книжных полках.

Дом был аккуратным. Удобным. Из него уезжали в уверенности, что скоро вернутся.

Последняя остановка – вот что на самом деле интересовало Изабель больше всего. Вторая спальня была превращена в кабинет. Он выглядел не так аккуратно, как остальные помещения.

Филлмор сделал круг по комнате, потом показал стол:

– Верхний ящик оказался закрыт, когда мы пришли. Пришлось взламывать.