Луиза Пенни – Безумие толпы (страница 71)

Клара, которая знала, о ком говорит Хания, пробормотала:

– Вряд ли намного.

– Нет, постойте, – сказала Рут. – Роза считает, что это чудо-кекс. Уже тепло?

– Полагаю, – усмехнулась Хания, – это может даже пойти мне на пользу.

Клара отвернулась с улыбкой.

– Чай?

Они направились в большую, как во всех загородных домах, кухню.

– Почему вы ее терпите?

– Рут? – Клара поставила чайник и открыла жестяную коробку с масляными тартами. – Может быть, она моя премия мира. Речь не о том, насколько она хороша, а насколько хуже могла бы быть.

На самом деле Клара специально выставила для Рут ужасную мазню. Это была их дежурная шутка. Каждое утро художница работала над реальной картиной. А потом, прежде чем дать себе передышку, она водружала на мольберт другое полотно и малевала на нем что-нибудь, делая мазки и выбирая краски как бог на душу положит.

А настоящая картина стояла у стены мастерской, укрытая куском материи. Клара очень волновалась за свои работы, тем более после язвительных отзывов о последней выставке, которые чуть не уничтожили ее карьеру.

Она услышала, как открылась входная дверь; Клара до сих пор в глубине души надеялась, что однажды в дом войдет ее покойный муж Питер. Но раздался другой, хотя и знакомый, голос:

– Bonjour? Клара?

– Мы в кухне, Арман.

Он поздоровался с обеими женщинами еще раз, потом огляделся.

– А где Рут?

– В мастерской.

– Вы не возражаете? – спросил он, кивнув в сторону двери, ведущей в мастерскую.

– Ничуть.

Тем временем Рут разглядывала полотно, стоявшее у стены. Она быстро повернулась, ловко накинув кусок материи на картину.

– Тебе чего надо?

– Поговорить.

– О чем?

– О Юэне Камероне.

Наступила пауза, потом Рут произнесла:

– «Я чую кровь и наступление эры выдающихся безумцев»[99].

– И я тоже, – сказал Арман.

Жан Ги Бовуар позвонил по первому номеру, потом нажал отбой, сделал себе заметку на память, затем набрал второй.

После нескольких вопросов он поблагодарил заведующего кафедрой математики и завершил разговор.

Сидя на стуле в подвале, где находился оперативный штаб, Бовуар задумался на минуту. Потом позвонил по третьему номеру в Британскую Колумбию, записал информацию в блокнот, поднялся по лестнице и стал ждать старшего инспектора.

В гостиной у камина он увидел Винсента Жильбера. Тот был в серых фланелевых брюках, кашемировом свитере, накрахмаленной белой рубашке с галстуком. Седые волосы аккуратно подстрижены. На носу круглые очки в роговой оправе. Жильбер сидел расслабившись, закинув ногу на ногу, читал книгу.

Настоящий профессор.

Доктор. Образ, точно подобранный группой кастинга.

Жан Ги Бовуар вернулся в подвал на прежнее место.

Рейн-Мари Гамаш некоторое время смотрела на языки пламени в камине, потом опустила глаза на свой кулак.

Она сжимала бумагу. Письмо. Сминала его в своей руке. Наконец она разжала кулак, разгладила бумагу, прочитала письмо снова и встала.

Она должна найти Армана. Показать ему это.

Она знала, что он в бистро.

Надев куртку и сапоги, она попыталась объяснить Анри и Фреду, что обязательно выведет их на прогулку, но не сейчас.

Собаки ее не поняли.

– А кому теперь легко? – пробормотала она, натянула шапку на уши и вышла в снежный вечер.

Преодолев половину расстояния до бистро, сквозь порывистый ветер она услышала свое имя.

– Рейн-Мари!

Она увидела Армана, бегущего трусцой через дорогу от дома Клары. Они встретились у сосен в свете рождественских гирлянд.

– Мне нужно тебе сказать… – одновременно начали оба.

– Давай сначала ты, – сказал он.

– Нет, ты.

– Я говорил с Рут. На это ушло время – она упиралась, не хотела отвечать, но все же в конце концов все рассказала. Эта женщина, с чьими документами ты работаешь, Энид Гортон…

– Она была пациенткой и жертвой Юэна Камерона, – перебила Рейн-Мари. – Я сама только что это поняла. Мне нужно показать тебе кое-что.

Арман и Рейн-Мари расположились в маленьком кабинете, примыкающем к гостиной.

Через закрытую дверь они слышали, как Стивен встретил Даниеля и Розлин. Слышали, как вернулась Анни с Идолой.

Утешительные звуки нормальной жизни – обычной семейной суеты. Совсем рядом – за дверью.

А в кабинете Гамаши просматривали бумаги, которые хранила Энид Гортон и нашла Рейн-Мари.

Письмо было напечатано на бланке Мемориального института Аллана. Выдержанная в вежливых тонах, но настойчивая просьба оплатить ранее выставленный счет за услуги, оказанные доктором Юэном Камероном в виде двадцати трех дней стационарного лечения послеродовой депрессии у Энид Гортон.

На полях были каракули. Обезьянка. Пока еще только очертания. Обретающие форму. Первая грубая попытка. Голова, уши, хвост крючком. И широко раскрытые, полные ужаса глаза.

Письмо было подписано доктором Винсентом Жильбером.

– Месье Тардиф… – обратилась Изабель Лакост к заключенному, когда его привели в комнату для допросов.

Адвоката вызвали заранее, и Лакост успела перекинуться с ней парой слов, прежде чем начать разговор с Эдуардом Тардифом.

– Мы арестовали вашего сына, – сообщила инспектор.

Последовала долгая пауза: Эдуард Тардиф открыл рот, но не для того, чтобы говорить, – ему нужно было перевести дыхание.

– Он ни в чем не виноват, – тихо пробормотал он наконец. – Он не знал. Он думал… Я сказал ему… Он верил, что пистолет заряжен холостыми. Я ему сказал, что хочу только сорвать ее лекцию. Он не знал…

– А ваш брат?

– Он не имеет к этому никакого отношения.

– Тогда почему же он признался?

– Наверное, понял, что Симон мне помогал, и хотел его защитить.