Луиза Пенни – Безумие толпы (страница 57)

– Нет. А вы?

Тардиф отрицательно покачал головой, и его увели.

Жан Ги Бовуар нашел смотрителя Эрика Вио в подвале старого спортзала, где тот протирал все дезинфектантом.

– Прошу прощения, – сказал Бовуар. – Мы оставили после себя беспорядок?

– Нет. Я по привычке.

– Мне нужна ваша помощь кое в чем. Что вы можете сказать о почетном ректоре Роберж?

– О почетном ректоре? – Вио перестал дезинфицировать подвал. – Я ее почти не знаю. Видел только на крупных университетских мероприятиях вроде вручения дипломов.

– Ее любят?

– Да, очень. Ей всегда дают слово, и она всегда веселая. Ничего плохого про нее не слышал. Но вы же знаете, что по-настоящему в жизни университета она не участвует. В ежедневной работе, я имею в виду. – Он помолчал. – Я слышал о том, что случилось вчера на новогодней вечеринке. Ужасно.

– Из чистого любопытства: где вы были вчера вечером?

– У нас на Новый год всегда фондю. Дети остались до полуночи, но мы с женой в десять уже легли спать.

Поблагодарив месье Вио, Бовуар направился по кампусу к аккуратному домику из плитняка, где он условился о встрече с ректором университета.

– Почетный ректор Роберж? – произнес Отто Паскаль так, будто впервые слышал это имя. Затем соизволил выглянуть из-за тома о древней Месопотамии. – Нет, у нас на нее нет никаких жалоб. Ее роль чисто церемониальная. Она почти не контактирует с преподавателями или студентами, хотя две лекции в год она читает – первокурсникам по математике. Нечто вроде введения в статистику. Я присутствовал раза два-три. Довольно забавно. Правда.

Это показалось Бовуару маловероятным. И бесполезным. У входной двери он остановился проверить сообщение, пришедшее на телефон.

Жан Ги получил ссылку на новое видео событий в спортзале. Он обратил внимание, что оно не было прислано в полицию, а выложено в «Ютуб». С рекламой. На этот момент запись собрала более пяти тысяч просмотров. После ареста и предъявления обвинения стрелку, а потом и его сообщнику Бовуар не слишком интересовался видеозаписями той суматохи во время стрельбы. Но сейчас он не спешил выходить в холодный серый зимний день. Сел на стул в холле и нажал кнопку воспроизведения.

Уже по первым кадрам стало ясно, что раньше он ничего подобного не видел.

– Маленький говнюк, – пробормотал Жан Ги.

Видео было снято сверху из дальнего конца зала. Бовуар знал: это дело рук осветителя, который клялся и божился, что никогда ничем подобным не занимается.

Арман выключил зажигание и остался сидеть в теплой машине на подъездной дорожке дома Колетт Роберж.

Полетели первые легкие снежинки. Они беззаботно падали с туч на лобовое стекло, замирали на мгновение и таяли.

Он достал телефон, прочитал сообщения, ответил, потом направился к двери дома.

Рейн-Мари поставила архивную коробку на пол в гостиной.

Бо́льшую часть мебели из комнаты уже вынесли; на видавшем виды ковре стояли картонные коробки – одни были заклеены скотчем, другие ждали, когда их наполнят.

Сьюзан Гортон провела рукавом по лбу, убирая выбившиеся волосы.

– Вы слышали новость? – спросила она Рейн-Мари.

– Нет. Какую?

– Про убийство в Трех Соснах. Мама ездила туда в церковь.

Рейн-Мари не стала говорить, что живет в Трех Соснах и присутствовала на той самой вечеринке.

– Я нашла кое-что в вещах вашей матери, – сказала она, закрывая тему убийства.

Ей послышался какой-то шум внизу, в подвале.

– Что-то ценное?

Ошибиться было невозможно – в голосе Сьюзан Гортон звучала надежда.

– Не то чтобы ценное. Скорее загадочное.

– В каком смысле – загадочное?

– Мы можем присесть?

Они нашли две коробки с книгами, достаточно прочные, чтобы на них можно было устроиться, после чего Рейн-Мари сняла крышку с коробки, которую привезла.

Сьюзан заглянула внутрь, отпрянула:

– Куколки?

– Обезьянки. Много обезьянок. – «Может быть, сотня», – подумала Рейн-Мари, но не произнесла этого вслух. – Вы не знаете, откуда у вашей матери такая страсть к обезьянкам?

– Обезьянки? Ну, может, они ей нравились? Люди все время что-то собирают.

– Это было не хобби. – Рейн-Мари достала из коробки бумаги, показала их дочери. – Видите? Она не собирала обезьянок. Она их рисовала.

Сьюзан будто по-настоящему разволновалась.

– Это имеет какое-то значение?

– Может, и нет, но вы просили меня перебрать ее вещи и попытаться привести их в порядок. Вашей матери эти обезьянки казались чем-то важным.

– Возможно. Это странно, но под конец жизни она совершала много всяких странностей.

– Вот об этом-то я и хотела с вами поговорить. Видите ли, ваша мать начала собирать эту коллекцию задолго до наступления старости. Как мне удалось установить, самые ранние изображения появились в середине шестидесятых. Она была еще довольно молодой женщиной. Вот эту обезьянку она нарисовала на счете из монреальского отеля. В то время в вашей семье ничего не случилось?

– Я была совсем крошкой, – сказала Сьюзан. – Понятия не имею, случилось что-нибудь или нет.

Рейн-Мари бросила взгляд на свою собеседницу, – похоже, та была немногим старше нее самой.

– Ваша мать читала вам когда-нибудь «Любопытного Джорджа»?

– Что? Нет. Это книга?

Рейн-Мари достала книгу в желтой обложке, на которой была нарисована счастливая обезьянка. Книжку явно никогда не открывали и не читали.

– Почему ваша мать купила эту книгу, но так и не прочла ее вам?

Рейн-Мари перевернула «Любопытного Джорджа» корешком вверх, раскрыла и потрясла. Она нередко находила между страницами в книгах, подаренных Bibliothèque et Archives Nationales du Québec[88], разные вложения. Документы. Письма. Даже деньги.

Обе женщины не сводили глаз с книжки, но из нее ничего не выпало.

Рейн-Мари положила «Джорджа» на коробку и сказала:

– Мне кажется, ваша мать что-то скрывала от вас. Вам не приходит в голову почему?

– Прошу прощения, но я впервые о таком слышу.

– Вы не возражаете, если я посмотрю ваш дом?

Сьюзан, хотя и удивилась, ответила:

– Бога ради, сколько угодно. А мне нужно паковаться.

Через двадцать пять минут, пройдя по всему дому, Рейн-Мари остановилась перед кроватью Энид Гортон. Перед ее смертным одром, как выяснилось потом.

Она огляделась – не видит ли ее кто-нибудь, – легла на кровать, повернулась на бок и подняла руку.

Ее выставленный, как карандаш, палец коснулся темной черточки на обоях с рисунком в виде розовых бутонов. Она не являлась фабричным браком. Это была царапина.

– Эй, что вы делаете? – раздался в дверях сердитый мужской голос.

Глава двадцать шестая