Луиза Олкотт – Роза и ее братья (страница 38)

– Что с тобой, душа моя? – Дядя Алек с ходу подхватил ее на руки.

– Мак не пришел, а мне не согреться, и от печки только больнее! – Роза вздрогнула, из глаз ее хлынули слезы, зубы застучали, а бедный носик так посинел, что даже смотреть на него было больно.

Дядя Алек в полсекунды перенес ее на диван и завернул в медвежью шубу, Фиби растирала озябшие ножки, он растирал ноющие ручки, бабушка Биби приготовила горячее питье, а бабушка Мира прислала «милочке» сверху свою грелку и вышитое одеяло.

Дядя Алек, преисполненный нежности и угрызений совести, трудился над своей новой пациенткой, пока она не объявила, что все с ней хорошо. Он не позволил ей встать к ужину, покормил ее сам, не проглотив при этом ни кусочка: сидел и смотрел, как она погружается в дрему – подействовало успокоительное бабушки Биби.

Роза несколько часов то дремала, то проваливалась в сон, а дядя Алек, не покидавший своего поста, с тревогой подмечал, что на щеках ее вспыхнул лихорадочный румянец, дыхание сделалось быстрым и неровным, и время от времени она стонала, будто от боли. Потом она, вздрогнув, проснулась, увидела, что над ней склонилась бабушка Биби, вытянула руки, как вытягивает больной ребенок, и усталым голосом прошептала:

– Можно мне, пожалуйста, лечь в кровать?

– Там тебе самое место, душенька. Отнеси ее наверх, Алек, я налью горячую ванну, приготовлю ей чашечку чая с шалфеем, а потом завернем ее в одеяло – она поспит и проснется здоровенькой, – бодро откликнулась пожилая дама и отправилась отдавать приказания.

– У тебя что-нибудь болит, дружок? – спросил дядя Алек, пока нес ее наверх.

– В боку больно, когда я дышу, и вообще все тело какое-то странно-деревянное; но ничего страшного, не переживай, дядя, – прошептала Роза, положив ему на щеку горячую ладошку.

Судя по виду, бедный доктор переживал, и сильно, и у него были все к тому основания, потому что, когда в комнату влетела Дебби с грелкой, Роза попробовала рассмеяться, но не смогла – от резкой боли у нее перехватило дыхание, она вскрикнула.

– Плеврит, – вздохнула бабушка Биби из глубин ванной.

– Пнюмония! – простонала Дебби, засовывая поглубже в постель грелку на длинной ручке, как будто пыталась заодно выудить оттуда эту противную болячку.

– Что, плохо дело? – поинтересовалась Фиби и от расстройства едва не выронила ведро с горячей водой: про болезни она не знала ровным счетом ничего, но произнесенное Дебби слово нагнало на нее страха.

– Цыц! – прикрикнул доктор, оборвав этот поток мрачных предсказаний и заставив всех делать свое дело.

– Устройте ее как можно удобнее; как уложите, я приду пожелать ей спокойной ночи, – добавил он, когда ванну наполнили, а одеяла уже прожаривались у огня.

Потом он отправился к тетушке Мире, объявил ей, чтобы не пугать, что речь идет «лишь о простуде», после чего принялся мерить шагами большой зал, потягивая себя за бороду и плотно сдвинув брови, – а это верные знаки глубокого смятения.

«Я так и думал: слишком уж гладко проходит у нас этот год. И виновато во всем мое стремление делать по-своему! Ну что мне стоило послушаться Сару и оставить Розу дома? А теперь бедный ребенок страдает из-за моей неумеренной самонадеянности. Нет, не будет она страдать! Пневмония, видишь ли! Это мы еще поглядим!» – И он потряс кулаком в лицо уродливому индийскому идолу, как раз оказавшемуся у него на пути, как будто этот страхолюдный бог имел что-то личное против его маленькой богини.

Но как бы доктор ни бодрился, сердце у него упало, когда он снова увидел Розу: боль усилилась, не помогли ни ванна, ни одеяла, ни грелка, ни очень горячий чай. Несколько часов бедняжка беспокойно металась, а тех, кто стоял у ее постели с тревогой и нежностью на лице, одолевали мрачные предчувствия.

В середине самого тяжелого приступа боли явился Чарли – он принес сообщение от мамы – и увидел Фиби, которая понуро спускалась с лестницы с горчичным пластырем в руке: пластырь не принес облегчения.

– Что тут у вас такое приключилось? Почему ты мрачная, как покойник? – поинтересовался он и хотел было жизнерадостно присвистнуть, но она остановила его движением руки:

– Мисс Роза у нас расхворалась.

– Ах ты черт!

– Не богохульствуйте, мистер Чарли, она правда очень больна, а виноват во всем мистер Мак. – И Фиби в нескольких словах поведала грустную историю, не скрывая своего возмущения, ибо сейчас вся мальчишеская раса казалась ей врагами.

– Ну, об этом не переживай, он у меня схлопочет, – посулил Чарли, недвусмысленно сжимая кулак. – А что, Роза опасно больна? – спросил он взволнованно, так как заметил, что сверху через зал просеменила бабушка Биби, энергично встряхивая какую-то бутылку.

– Да уж еще как. Доктор особо не распространяется, но уже не говорит, что это простуда. Говорит, плеврит нынче, а завтра, боюсь, будет пнюмония! – поведала Фиби, бросив удрученный взгляд на пластырь.

Чарли невольно хихикнул над тем, как она произнесла слово «пневмония», чем страшно возмутил Фиби.

– Да как вам не стыдно, она у нас так мучается! Вон, послушайте, а там глянем, будет ли охота смеяться! – объявила Фиби, трагически поведя рукой; ее черные глаза так и горели.

Чарли вслушался, до него долетели негромкие стоны – и лицо его стало столь же угрюмым, как и у Фиби.

– Ах, дядя, пожалуйста, уймите эту боль, дайте мне отдохнуть немного! Не говорите мальчикам, что я такая слабовольная. Я стараюсь терпеть, но мне так больно, вот я и плачу.

Заплакал и Чарли, едва услышав надломленный голосок кузины; но, будучи мальчиком, он в этом не признался, лишь досадливо произнес, проводя рукавом по глазам:

– Да не держи ты эту гадость у меня под носом – у меня от горчицы глаза слезятся.

– Ну уж не знаю, как оно так, в этой штуке крепости не больше, чем в столовой горчице. Доктор так сказал, я иду купить чего посильнее… – начала было Фиби, совершенно не стесняясь собственных слез, которые так и капали на негодный пластырь.

– Я сам куплю! – И Чарли умчался прочь, радуясь предлогу скрыться на несколько минут с чужих глаз.

К возвращению он сумел побороть все неподобающие чувства и, отдав доктору пачку самого едкого горчичного пластыря, какой удалось отыскать, отправился «отволтузить» Мака, считая, что в этом и состоит следующая его прямая обязанность. За дело он принялся с такой энергией и дотошностью, что бедный Червь погрузился в пучину отчаяния и угрызений совести – и лег в тот день спать с чувством, что он отвержен всем человечеством и на челе у него печать Каина.

Благодаря умелым действиям доктора и старательности его помощников к полуночи Розе стало легче – появилась надежда, что худшее позади. Фиби готовила ужин в камине в кабинете – с тех пор как Роза заболела, доктор ничего не ел и не пил, и тетя Биби настаивала на том, чтобы он «основательно закусил» после такого душевного напряжения. Услышав стук в окно, Фиби вздрогнула и, подняв глаза, увидела за стеклом чье-то лицо. Испугаться она не успела, потому что почти сразу поняла, что это не призрак и не вор, а всего лишь Мак, бледный и очумелый, явившийся из ветреной зимней ночи.

– Ну же, впусти меня, – произнес он негромко, а оказавшись в прихожей, сжал Фиби локоть и хрипло зашептал:

– Как Роза?

– Благодарение Господу, получше, – ответила Фиби с улыбкой, которая солнечным светом озарила смятенную душу несчастного парнишки.

– То есть завтра она поправится?

– Да нет, куда там! Дебби говорит, у нее наверняка будет ревматическая лихорадка, а то и немония! – ответила Фиби, тщательно выговаривая на этот раз шкодливое слово.

Мак тут же повесил голову, его снова начали терзать угрызения совести; потом он тяжко вздохнул и поинтересовался:

– Мне ведь, наверное, к ней нельзя?

– Да уж куда там, прямо среди ночи – мы ее пытаемся усыпить!

Мак раскрыл было рот, но тут у него немилосердно защекотало в носу, и громкое «Апчхи!» эхом разнеслось по всему притихшему дому.

– А удержаться нельзя было? – с упреком поинтересовалась Фиби. – Наверняка ж ее разбудили.

– Да я сам не ожидал. Все у меня сегодня наперекосяк! – простонал Мак и развернулся к двери, не желая нанести еще какого-нибудь вреда своим присутствием.

Но тут сверху долетел негромкий голос:

– Мак, поднимись, Роза хочет тебя видеть.

Мак взлетел по ступеням, наверху его ждал дядя.

– Ты чего в такое время явился, приятель? – шепотом спросил доктор.

– Чарли сказал, что это я во всем виноват и если она умрет, то я убийца. Я не мог заснуть, вот и пришел выяснить, как она, и никто об этом не знает, кроме Стива, – сообщил Мак с такой тревогой на лице и в голосе, что доктору не хватило духу в чем-то его винить.

Больше Мак ничего сказать не успел – до них донеслось слабое: «Мак!», после чего доктор торопливо прошептал:

– Давай, но только на минутку, чтобы она не переживала, а потом сразу уходи, ей нужно поспать.

И доктор отвел племянника в комнату больной.

Лицо на подушке было совсем бледным и детским, улыбка, которой Роза встретила двоюродного брата, слабой – девочка обессилела от боли, но не могла заснуть, не рассеяв его тревогу.

– Я узнала твой смешной чих и поняла, что ты пришел обо мне справиться, хотя уже совсем поздно. Не переживай, мне лучше, и я сама виновата, что заболела, ты ни при чем; глупо было стоять на холоде только потому, что я что-то пообещала.