Луиза Олкотт – Маленькие женщины. Хорошие жены (страница 97)

Эми и её «польская жёрдочка» отличались не меньшим энтузиазмом, чем тучный француз, но более грациозной ловкостью, и Лори поймал себя на том, что невольно отбивает такт, следя за тем, как ритмично взлетают и опускаются на пол белые туфельки, порхавшие так неутомимо, словно у них были крылья. Когда маленький Владимир наконец отпустил её, уверяя, что «ему жаль уходить так рано», она захотела отдохнуть и посмотреть, как её рыцарь-предатель перенёс своё наказание.

Её замысел увенчался успехом, ведь в двадцать три года любовные разочарования находят живительный эликсир в дружеском общении, юношеские нервы трепещут, молодая кровь играет, и настроение здорового молодого человека поднялось под воздействием красоты, света, музыки и движения. Когда Лори встал, чтобы уступить ей место, вид у него был встревоженный, а когда он поспешил принести ей перекусить, она подумала с довольной улыбкой: «Ах, я так и знала, что это пойдёт ему на пользу!»

– Ты похожа на бальзаковскую «Femme peinte par elle-même»[133], – сказал он, одной рукой обмахивая её веером и держа чашку с кофе – в другой.

– Мой румянец не сойдёт. – И Эми потёрла свою разгорячённую щёку, показав ему оставшуюся белой перчатку с простодушной наивностью, которая заставила его искренне рассмеяться.

– Как называется эта ткань? – спросил он, дотрагиваясь до складки её платья, которая коснулась его колена.

– Тюль.

– Хорошее название. Это очень красивая… новая ткань, не так ли?

– Тюль стар как мир. Ты видел его на десятках девушек, и так и не понял, что он красив – до сих пор? Stupide![134]

– Я никогда раньше не видел тюль на тебе, что, как видишь, и объясняет мою оплошность.

– Никаких комплиментов, это запрещено. Я бы предпочла сейчас выпить кофе, а не выслушивать любезности. Нет, не сиди развалясь, это меня нервирует.

Лори сел прямо и смиренно взял у неё пустую тарелку, получая странное удовольствие оттого, что «крошка Эми» распоряжается им, потому что теперь она утратила свою застенчивость и испытывала непреодолимое желание поработить его, какое появляется у девушек, когда «венцы творения» проявляют какие-либо признаки подчинения им.

– Где ты всему этому научилась? – спросил он с насмешливым видом.

– Поскольку «всё это» – довольно расплывчатое выражение, будь любезен объяснить, что ты имеешь в виду? – ответила Эми, прекрасно понимая, что он подразумевал, но коварно предоставив ему описывать неописуемое.

– Ну – общее впечатление, стиль, сдержанность, тюль – ты же понимаешь, – засмеялся Лори, не в силах дать объяснения и помогая себе выйти из затруднительного положения с помощью нового слова.

Эми была довольна, но, конечно, не показала этого и спокойно ответила:

– Жизнь за границей шлифует человека вопреки его воле. Я учусь играючи, а что касается этого, – тут был лёгкий жест в сторону её платья, – ну, тюль дешёвый, букеты можно приобрести практически задаром, и я привыкла извлекать максимум пользы из своих бедных вещичек.

Она немного пожалела о последней фразе, опасаясь, что она была немного безвкусна, но Лори Эми нравилась как раз за это умение, и он понял, что восхищается и уважает её мужественное терпение, с которым она максимально использовала данные ей возможности, и за жизнерадостность, с которой она прикрывала свою бедность цветами. Эми не знала, почему он так ласково посмотрел на неё, почему он взял и полностью заполнил её бальную карточку своим именем и посвятил ей остаток вечера самым восхитительным образом, но толчок к этой приятной перемене был результатом того свежего впечатления, которое они получили и неосознанно произвели друг на друга.

Глава 15

Долгий ящик

Во Франции молодым девушкам жить скучно до тех пор, пока они не выйдут замуж, и тогда их девизом становится «Vive la liberte!». В Америке же, как всем известно, девушки рано подписывают декларацию независимости и наслаждаются своей свободой с республиканским рвением, а молодые матери обычно отрекаются от престола с появлением первого наследника и уходят в уединение почти такое же замкнутое, как французский женский монастырь, хотя и отнюдь не такое же тихое. Нравится им это или нет, но их практически откладывают в долгий ящик, как только утихает свадебная кутерьма, и большинство из них могли бы воскликнуть, как это сделала на днях одна очень привлекательная женщина: «Я так же красива, как и прежде, но никто не обращает на меня внимания, потому что я замужем».

Не будучи красавицей или даже светской львицей, Мэг не испытывала таких переживаний, пока её детям не исполнился год, так как в её маленьком мире преобладали простые традиции, и она обнаружила, что теперь ею восхищаются и любят больше, чем когда-либо.

Поскольку она была маленькой женщиной в истинном смысле слова, материнский инстинкт в ней был очень сильно развит, и она была полностью поглощена своими детьми, абсолютно не замечая ничего и никого вокруг. День и ночь она лелеяла своих отпрысков с неустанной преданностью и тревогой, оставляя Джона на сердечное попечение кухарки, ибо теперь у них на кухне хозяйничала одна ирландская леди. Будучи человеком домашним, Джон решительно скучал по вниманию жены, к которому привык, но поскольку он обожал своих детей, то с радостью отказался на время от своего личного комфорта, с мужской недальновидностью полагая, что порядок в семье скоро будет восстановлен. Но прошло три месяца, а гармония в семью так и не вернулась. Мэг выглядела измученной и нервной, дети поглощали каждую минуту её времени, в доме царил беспорядок, а Китти, кухарка, которая относилась к жизни «лехко», держала отца семейства на хлебе и воде. Когда он выходил утром из дома, его сбивали с толку небольшие поручения пленённой детьми мамы, если он приходил вечером в весёлом расположении духа и хотел обнять свою семью, его останавливали словами: «Тише! Они только что уснули после того, как весь день места себе не находили». Если он предлагал немного развлечься дома, он слышал: «Нет, это может потревожить малюток». Если он намекал на посещение лекции или концерта, ему отвечали укоризненным взглядом и решительным: «Оставить детей ради собственного удовольствия – никогда!» Его сон нарушали детские вопли и вид призрачной фигуры, бесшумно расхаживающей туда-сюда глубокой ночью. Его трапезы прерывались частыми отлётами верховного божества, которое бросало его, наполовину обслуженного, одного за столом, если из гнёздышка наверху доносилось приглушённое чириканье. И когда он вечером читал свою газету, колики Деми попадали в накладные, а падения Дейзи влияли на цены акций, потому что миссис Брук интересовали только местные новости.

Бедняга чувствовал себя очень неуютно, так как дети лишили его жены, дом теперь был сплошной детской комнатой, и постоянное «тише!» заставляло его чувствовать себя жестоким захватчиком всякий раз, когда он заходил в священные пределы Детской Страны. Он терпеливо переносил всё это в течение полугода, и когда не появилось никаких признаков исправления ситуации, он сделал то, что делают другие отцы-изгнанники – попытался найти немного утешения в другом месте. Скотт женился, вёл своё хозяйство по соседству, и Джон забегал к нему на час-другой по вечерам, когда его собственная гостиная опустела, а его жена пела колыбельные, которым, казалось, не будет конца. Миссис Скотт была живой, симпатичной девушкой, которой ничего не оставалось, кроме как быть приятной, и эту миссию она выполняла наиболее успешно. Их гостиная была неизменно светлой и привлекательной, шахматная доска всегда готова к игре, пианино настроено, забавных сплетен в избытке, а приятный небольшой ужин сервирован в самом заманчивом стиле.

Джон предпочёл бы сидеть у своего собственного камина, но сейчас там было так одиноко, что он с благодарностью принимал нечто лучшее, наслаждаясь обществом своего соседа.

Поначалу Мэг, пожалуй, была не против нового порядка вещей и вздохнула с облегчением, узнав, что Джон хорошо проводит время у соседей, вместо того чтобы дремать в гостиной или бродить по дому и будить детей. Но мало-помалу детские зубки прорезались и беспокойство, с этим связанное, прошло, кумиры Мэг стали ложиться спать по расписанию, оставляя маме больше времени на отдых, тогда она начала скучать по Джону, находя свою корзинку с шитьём скучной компанией, если муж не сидел напротив в своём старом халате, уютно прогревая свои тапочки на каминной решётке. Она не просила Джона остаться дома, но чувствовала себя оскорблённой, так как он сам не догадывался, что она хочет побыть с ним вдвоём, совершенно забыв о многочисленных вечерах, когда муж напрасно ждал её саму. Она нервничала и была измотана ночными бдениями и заботами, находясь в том безрассудном расположении духа, которое иногда испытывают даже лучшие из матерей, когда их угнетают домашние хлопоты. Недостаток физической активности лишает их жизнерадостности, а из-за своей чрезмерной преданности чайнику, этому идолу американских женщин, им кажется, что они состоят из сплошных нервов, а не мышц.

«Да, – говорила она, глядя в зеркало, – я становлюсь старой и уродливой. Джон больше не считает меня интересной, поэтому он оставляет свою увядшую жену одну и отправляется навестить симпатичную соседку, которая не обременена никакими хлопотами. Что ж, малыши меня любят, им всё равно, что я худая и бледная и у меня нет времени делать себе причёску, они – моё утешение, и когда-нибудь Джон поймёт, чем я с радостью пожертвовала ради них, не так ли, мои драгоценные?»